Роберт Фрост / Robert Frost (1874-1963)


I wonder about the trees.
Why do we wish to bear
Forever the noise of these
More than another noise
So close to our dwelling place?
We suffer them by the day
Till we lose all measure of pace,
And fixity in our joys,
And acquire a listening air.
They are that that talks of going
But never gets away;
And that talks no less for knowing,
As it grows wiser and older,
That now it means to stay.
My feet tug at the floor
And my head sways to my shoulder
Sometimes when I watch trees sway,
From the window or the door.
I shall set forth for somewhere,
I shall make the reckless choice
Some day when they are in voice
And tossing so as to scare
The white clouds over them on.
I shall have less to say,
But I shall be gone.


Pan came out of the woods one day,—
His skin and his hair and his eyes were gray,
The gray of the moss of walls were they,—
And stood in the sun and looked his fill
At wooded valley and wooded hill.

He stood in the zephyr, pipes in hand,
On a height of naked pasture land;
In all the country he did command
He saw no smoke and he saw no roof.
That was well! and he stamped a hoof.

His heart knew peace, for none came here
To this lean feeding save once a year
Someone to salt the half-wild steer,
Or homespun children with clicking pails
Who see no little they tell no tales.

He tossed his pipes, too hard to teach
A new-world song, far out of reach,
For a sylvan sign that the blue jay’s screech
And the whimper of hawks beside the sun
Were music enough for him, for one.

Times were changed from what they were:
Such pipes kept less of power to stir
The fruited bough of the juniper
And the fragile bluets clustered there
Than the merest aimless breath of air.

They were pipes of pagan mirth,
And the world had found new terms of worth.
He laid him down on the sun-burned earth
And ravelled a flower and looked away —
Play? Play?—What should he play?


Я задумывался не раз
О немолчном шуме листвы:
Почему не тревожит нас
Этот ровный, тяжелый гул,
Что доносится ночью и днем
Так близко от наших дверей? –
Вы как будто забыли о нем,
Но прислушались на беду,
И он радости ваши спугнул,
И шаги замедляете вы.
Он проститься спешит всегда,
А сам никуда не спешит,
И чем дальше идут года,
Тем становится он мудрей
(«Я еще подожду, подожду!»)
И остаться навек решит.
Ветер стихнет к утру, а пока
Я смотрю на деревья в саду
И качаю сам головой:
Я отсюда скоро уйду, –
Вы опять зашумите листвой
На ветру беспокойного дня,
Словно вздумав прогнать облака,
Я несказанных слов не найду,
Но уже не будет меня.


Древний Пан из чащобы вышел лесной,
Он людское жилье обходил стороной,
Стал он серым, как мох под сырою стеной, –
Посерела и кожа, и космы бровей,
Он на солнце смотрел сквозь просветы ветвей.

Он смотрел на холмы: ни плетня, ни дымка,
Тростниковую флейту сжимала рука,
Этим краем владел он в былые века,
И не видя огней в наступающей мгле,
Он ударил копытом по голой земле.

Был он рад, что никто не приходит сюда,
На бестравье пастух не пригонит стада,
Разве соль полизать? – да в иные года
Прибежит детвора земляничной порой,
Проглядит, ничего не поймет за игрой.

В одинокой тоске он отбросил тростник:
Песню жизни изменчивой он не постиг, –
Щебет сойки, далекого ястреба крик
Лучшей музыкой были тому, кто один
Долгий век коротал среди скудных равнин.

Все вокруг изменилось: пеаны и те
Шелохнуть не способны, при всей красоте,
Можжевельника хвою, листву на кусте
Или хрупкий, живой стебелек василька,
Что дрожит от ничтожнейшего ветерка.

Но языческих флейт человеку не жаль,
То, что раньше ценилось, он вспомнит едва ль.
Призадумался Пан, глядя в бурую даль,
И к стволу прислонился косматым плечом:
«Я бы спел, я бы спел, но скажите, о чем?»