Инструменты пользователя

Инструменты сайта


Action disabled: revisions
hardy

AFTER THE VISIT

(To F. E. D.)

Come again to the place
Where your presence was as a leaf that skims
Down a drouthy way whose ascent bedims
The bloom on the farer’s face.

Come again, with the feet
That were light on the green as a thistledown ball,
And those mute ministrations to one and to all
Beyond a man’s saying sweet.

Until then the faint scent
Of the bordering flowers swam unheeded away,
And I marked not the charm in the changes of day
As the cloud-colours came and went.

Through the dark corridors
Your walk was so soundless I did not know
Your form from a phantom’s of long ago
Said to pass on the ancient floors,

Till you drew from the shade,
And I saw the large luminous living eyes
Regard me in fixed inquiring-wise
As those of a soul that weighed,

Scarce consciously,
The eternal question of what Life was,
And why we were there, and by whose strange laws
That which mattered most could not be.

ПОСЛЕ ВСТРЕЧИ

(К Ф. Э. Д.)

Приходи как вчера,
Невесомым листком вниз по склону слети,
Чтобы не помешала улыбке цвести
Заслонившая гостью гора.

Приходи поскорей!
Невесомым клубком, точно чертополох,
Донеси, докати примирительный вздох,
Бессловесно полмира согрей.

До вчерашнего дня
Уплывал аромат придорожных цветов,
И неслись вереницей цветных лоскутов
Облака, не чаруя меня.

Коридором пустым
Ты прошла, точно призрак из рыцарских книг:
Не нарушив молчанья, твой облик возник. —
По ступенькам вбежала крутым.

Взор твой вспыхнул во мгле,
Разливая по дому вещественный свет,
На вопрос твой, ты думала, дам я ответ:
«Для чего мы живем на земле?

Чьим судом человек
Ограничен нелепо в поступках своих,
Отчего то, что важно для нас, для двоих,
Мы исполнить не сможем вовек?»

THE FACE AT THE CASEMENT

If ever joy leave
An abiding sting of sorrow,
So befell it on the morrow
Of that May eve . . .

The travelled sun dropped
To the north-west, low and lower,
The pony's trot grew slower,
And then we stopped.

«This cosy house just by
I must call at for a minute,
A sick man lies within it
Who soon will die.

«He wished to marry me,
So I am bound, when I drive near him,
To inquire, if but to cheer him,
How he may be.»

A message was sent in,
And wordlessly we waited,
Till some one came and stated
The bulletin.

And that the sufferer said,
For her call no words could thank her;
As his angel he must rank her
Till life's spark fled.

Slowly we drove away,
When I turned my head, although not
Called; why so I turned I know not
Even to this day.

And lo, there in my view
Pressed against an upper lattice
Was a white face, gazing at us
As we withdrew.

And well did I divine
It to be the man's there dying,
Who but lately had been sighing
For her pledged mine.

Then I deigned a deed of hell;
It was done before I knew it;
What devil made me do it
I cannot tell!

Yes, while he gazed above,
I put my arm about her
That he might see, nor doubt her
My plighted Love.

The pale face vanished quick,
As if blasted, from the casement,
And my shame and self-abasement
Began their prick.

And they prick on, ceaselessly,
For that stab in Love's fierce fashion
Which, unfired by lover's passion,
Was foreign to me.

She smiled at my caress,
But why came the soft embowment
Of her shoulder at that moment
She did not guess.

Long long years has he lain
In thy garth, O sad Saint Cleather:
What tears there, bared to weather,
Will cleanse that stain!

Love is long-suffering, brave,
Sweet, prompt, precious as a jewel;
But O, too, Love is cruel,
Cruel as the grave.

ЛИЦО В ОКНЕ

Не дают счастливым быть
Грешной совести уколы! –
Как поблек тот день веселый,
Не позабыть!..

Майский вечер был хорош,
Солнце падало устало,
И упряжка наша встала.
«Ты подождешь?

Здесь приятель давний мой,
Знаешь, болен безнадежно.
Загляну я, если можно,
К нему домой.

Десять лет назад всего
Чуть моим не стал он мужем,
С той поры мы просто дружим,
Как жаль его!»

Постучав, она ждала,
Тут из двери кто-то вышел:
«Очень плохи (я услышал)
Его дела.

В этом мире ей одной
Предан он и благодарен:
Ангел мне судьбой подарен, –
Сказал больной».

Дальше помню со стыдом,
Как, нахмурясь недовольно,
Обернулся я невольно
На старый дом.

Тихо прочь катили мы,
И почти до поворота
Молча вслед смотрел нам кто-то
Из полутьмы.

«Никаких сомнений нет:
В этой комнате постылой
О моей вздыхает милой
Он столько лет!»

Глупой ревностью дразня,
Мной владел какой-то демон,
До сих пор не знаю, чем он
Смутил меня.

В схватке с призрачным врагом
Обнял я ее за плечи,
Чтобы не было и речи
О том – другом!

Тьма сомкнулась позади,
Где лицо в окне белело,
И заныло, заболело
В моей груди.

Этот стыд грызет меня
И сегодня неотступно,
Без любви любовь преступна –
Дым без огня!

Нежно спутница моя
Продолжала улыбаться,
Было ей не догадаться,
Что сделал я!

Он в могиле с давних пор
И людской не знает злобы, –
Где найду я слезы, чтобы
Смыть мой позор?

Чувство сводит нас с ума,
Как алмаз, в душе пылая,
Но бездушна ревность злая,
Как смерть сама.

Your Last Drive

Here by the moorway you returned,
And saw the borough lights ahead
That lit your face—all undiscerned
To be in a week the face of the dead,
And you told of the charm of that haloed view
That never again would beam on you.

And on your left you passed the spot
Where eight days later you were to lie,
And be spoken of as one who was not;
Beholding it with a heedless eye
As alien from you, though under its tree
You soon would halt everlastingly.

I drove not with you. . . . Yet had I sat
At your side that eve I should not have seen
That the countenance I was glancing at
Had a last-time look in the flickering sheen,
Nor have read the writing upon your face,
«I go hence soon to my resting-place;

«You may miss me then. But I shall not know
How many times you visit me there,
Or what your thoughts are, or if you go
There never at all. And I shall not care.
Should you censure me I shall take no heed
And even your praises no more shall need.»

True: never you'll know. And you will not mind.
But shall I then slight you because of such?
Dear ghost, in the past did you ever find
The thought «What profit», move me much?
Yet abides the fact, indeed, the same,—
You are past love, praise, indifference, blame.

ТВОЯ ПОСЛЕДНЯЯ ПОЕЗДКА

Домой болотистой долиной
Ты возвращалась не грустя,
Не зная, что под влажной глиной
Уснешь ты восемь дней спустя,
Что окна городка ночного
В глазах твоих не вспыхнут снова.

У глинистой дороги той
Ты через восемь дней всего лишь
Уставишь в небо взор пустой
И промолчать себе позволишь,
Но это после, а в тот день
Сосновая манила тень.

С тобою я не ехал рядом,
Но будь в тот вечер мы вдвоем,
Едва ли по случайным взглядам
Я б догадался о твоем
Уходе — о мольбе безмолвной:
«Покой пообещай мне полный!

Скучать ли обо мне ты будешь
И часто приходить сюда,
Или немедленно забудешь,
Я не узнаю никогда:
Теперь ни доброго, ни злого
Мне от тебя не нужно слова!»

Сказала ты: «Свободен будь!»,
Но разве в нашей жизни прошлой,
Любимая, хоть что-нибудь
Я мерил выгодою пошлой?
Ты выше, нынче и тогда,
Любви, забвенья и стыда.

A PLAINT TO MAN

When you slowly emerged from the den of Time,
And gained percipience as you grew,
And fleshed you fair out of shapeless slime,

Wherefore, O Man, did there come to you
The unhappy need of creating me -
A form like your own for praying to?

My virtue, power, utility,
Within my maker must all abide,
Since none in myself can ever be,

One thin as a shape on a lantern-slide
Shown forth in the dark upon some dim sheet,
And by none but its showman vivified.

«Such a forced device,» you may say, «is meet
For easing a loaded heart at whiles:
Man needs to conceive of a mercy-seat

Somewhere above the gloomy aisles
Of this wailful world, or he could not bear
The irk no local hope beguiles.»

- But since I was framed in your first despair
The doing without me has had no play
In the minds of men when shadows scare;

And now that I dwindle day by day
Beneath the deicide eyes of seers
In a light that will not let me stay,

And to-morrow the whole of me disappears,
The truth should be told, and the fact be faced
That had best been faced in earlier years:

The fact of life with dependence placed
On the human heart's resource alone,
In brotherhood bonded close and graced

With loving-kindness fully blown,
And visioned help unsought, unknown.

ЖАЛОБА ЧЕЛОВЕКУ

Из провала вечности восставая,
Сознавая разума торжество,
Очищалась медленно плоть живая

От всего, что низменно и мертво, –
Так зачем же создал ты, Человече,
Из себя же идола своего?

Я – ничто, я – камень, лишенный речи.
Без тебя я, как без поводыря,
Так зачем же мне возжигают свечи?

Гаснет луч волшебного фонаря,
И толпа теней, замерев недужно,
Без показчика умирает зря!

Ты ответишь людям: «Так было нужно,
А иначе трепетная душа
Перед дольней горечью безоружна.

Чтобы жить ей праведно, не греша,
Небосвод не должен стоять безбожным:
Высь престолом Истины хороша!»

Но пойми, в отчаянье безнадежном
Создал ты меня, и твой шаг любой
Стал без Бога попросту невозможным.

Нынче отживаю я сам собой, –
Не сочувствуй мне и не соболезнуй! –
Крест богоубийственный в голубой

Высоте – я скоро совсем исчезну
И хотел бы правду открыть тебе,
Прежде чем навеки сокроюсь в бездну:

Главная опора в людской судьбе –
Доброта, подвластны ей все тревоги:
Сердце брата чутко к твоей мольбе!

О другом не стоит и думать Боге
И несуществующей ждать подмоги.

WITHOUT CEREMONY

It was your way, my dear,
To be gone without a word
When callers, friends, or kin
Had left, and I hastened in
To rejoin you, as I inferred.

And when you'd a mind to career
Off anywhere — say to town —
You were all on a sudden gone
Before I had thought thereon,
Or noticed your trunks were down.

So, now that you disappear
For ever in that swift style,
Your meaning seems to me
Just as it used to be:
'Good-bye is not worth while!'

БЕЗ ЦЕРЕМОНИЙ

С тобой так бывало порою,
Когда уходили друзья
И просто случайные гости:
Исчезнешь вдруг – и без злости
Вдогонку бросаюсь я.

То сельской наскучив дырою,
Ты в город срывалась большой.
Отъезд удивлял неотложный,
Но я на сундук твой дорожный
Смотрел со спокойной душой.

К такому привык я, не скрою,
Но вот ты захлопнула дверь
Навеки, и осиротело
Умолк я. Сказать ты хотела:
«Прощаться не стоит, поверь!»

THE WOMAN IN THE RYE

“Why do you stand in the dripping rye,
Cold-lipped, unconscious, wet to the knee,
When there are firesides near?” said I.
“I told him I wished him dead,” said she.

“Yea, cried it in my haste to one
Whom I had loved, whom I well loved still;
And die he did. And I hate the sun,
And stand here lonely, aching, chill;

“Stand waiting, waiting under skies
That blow reproach, the while I see
The rooks sheer off to where he lies
Wrapt in a peace withheld from me.”

ЖЕНЩИНА ВО РЖИ

«Зачем ты стоишь под дождем, во ржи,
От ветра, от стужи сама не своя,
Зачем домой не уходишь, скажи?» –
«Ему умереть пожелала я.

Не знаю, как вырвались эти слова,
Ведь я любила его и люблю!
И вскоре он умер, а я жива –
Томлюсь до рассвета, скитаюсь, не сплю.

И мерзну, и мокну в бездомной ночи,
И хмурится высь, душу мне леденя,
И жутко над кладбищем реют грачи:
Он там наконец отдохнет – без меня».

SHE CHARGED ME

She charged me with having said this and that
To another woman long years before,
In the very parlour where we sat, -

Sat on a night when the endless pour
Of rain on the roof and the road below
Bent the spring of the spirit more and more . . .

- So charged she me; and the Cupid's bow
Of her mouth was hard, and her eyes, and her face,
And her white forefinger lifted slow.

Had she done it gently, or shown a trace
That not too curiously would she view
A folly passed ere her reign had place,

A kiss might have ended it. But I knew
From the fall of each word, and the pause between,
That the curtain would drop upon us two
Ere long, in our play of slave and queen.

ОНА ОБВИНЯЛА...

Она обвиняла меня, что другую
Любил я когда-то – бог знает когда!
И душу мне сжав, как пружину тугую,

Не раз повторила, что слишком горда,
Что те же слова говорил я кому-то,
И грустно по окнам стекала вода…

И рот ее жесткий, очерченный круто,
И палец, мне грозно упершийся в грудь,
Пугали, но вот наступила минута,

Когда поцелуем я мог оттолкнуть
Размолвку и рот запечатать упрямый,
Начни она нежно, скажи что-нибудь.

Для деспотов путь неприемлемый самый:
В любой ее паузе, в жесте любом
Читалась развязка наскучившей драмы
Под древним названьем «Царица с рабом».

THE ELOPEMENT

‘A woman never agreed to it!’ said my knowing friend to me.
‘That one thing she’d refuse to do for Solomon’s mines in fee:
No woman ever will make herself look older than she is.’
I did not answer; but I thought, ‘You err there, ancient Quiz.’

It took a rare one, true, to do it; for she was surely rare –
As rare a soul at that sweet time of her life as she was fair,
And urging heart-heaves, too, were strong, for ours was a passionate case,
Yea, passionate enough to lead to freaking with that young face.

I have told no one about it, should perhaps make few believe,
But I think it over now that life looms dull and years bereave,
How blank we stood at our bright wits’ end, two blown barks in distress,
How self-regard in her was slain by her large tenderness.

I said: ‘The only chance for us in a crisis of this kind
Is going it thorough!’ – ‘Yes,’ she calmly breathed. ‘Well, I don’t mind.’
And we blanched her dark locks ruthlessly: set wrinkles on her brow;
Ay – she was a right rare woman then, whatever she may be now.

That night we heard a coach drive up, and questions asked below.
‘A gent with an elderly wife, sir,’ was returned from the bureau.
And the wheels went rattling on, and free at last from public ken
We washed all off in her chamber and restored her youth again.

How many years ago it was! Some fifty can it be
Since that adventure held us, and she played old wife to me?
But in time convention won her, as it wins all women at last,
And now she is rich and respectable, and time has buried the past.

БЕГСТВО

«На это женщина не пойдет! – прервал он бесцеремонно, –
Что хочешь в награду ей посули, хоть копи царя Соломона!
На то, чтобы выглядеть старше, чем есть, согласья не даст ни одна!»
«Вот здесь, – улыбнулся я про себя, – ошибся ты, старина!»

Такое случилось со мною самим – редчайший, конечно, случай!
Но и она редчайшей была – самой верной и самой лучшей.
Любви сумасшедшей, страстной любви простерлась над нами власть:
Придумать то, что придумали мы, велит только сильная страсть.

Никто в целом свете не знает о том, но в памяти ярко и живо
Былое, что многие годы спустя становится тускло и лживо:
Как утлые барки в безвыходной тьме, метались наши умы,
И нежность ее пересилила стыд – в тот вечер решились мы.

«У нас не осталось другого пути!» – я уговаривать начал
И вдруг убедился, что для нее весь мир ничего не значил! –
Мы волосы красили под седину, чертили морщинки у глаз,
Самой верной и лучшей была она – неважно, какая сейчас.

Вот слышим: внизу подкатил экипаж, и вторит шагам мостовая.
«Один господин с пожилой женой», – привратник ответил, зевая.
Колеса вдали отгремели, и мы с облегченьем вздохнули тогда,
И смыли уродливый грим, и она опять была молода!

Лет пятьдесят пролетело с тех пор, с тех пор как, не рассуждая,
Изображала старуху-жену невеста моя молодая…
Да только о прошлом, о случае этом напоминать ей смешно:
Она респектабельна и богата и о многом забыла давно.

HAD YOU WEPT

Had you wept; had you but neared me with a frail uncertain ray,
Dewy as the face of the dawn, in your large and luminous eye,
Then would have come back all the joys the tidings had slain that day,
And a new beginning, a fresh fair heaven, have smoothed the things awry.

But you were less feebly human, and no passionate need for clinging
Possessed your soul to overthrow reserve when I came near;
Ay, though you suffer as much as I from storms the hours are bringing
Upon your heart and mine, I never see you shed a tear.

The deep strong woman is weakest, the weak one is the strong;
The weapon of all weapons best for winning, you have not used;
Have you never been able, or would you not, through the evil times and long?
Has not the gift been given you, or such gift have you refused?

When I bade me not absolve you on that evening or the morrow,
Why did you not make war on me with those who weep like rain?
You felt too much, so gained no balm for all your torrid sorrow,
And hence our deep division, and our dark undying pain.

ОБРАЗУМЬСЯ ТЫ, РАСПЛАЧЬСЯ…

Образумься ты, расплачься, сделай полшага навстречу,
Посмотри щемящим взором, затуманенным от слез,
Ты заметила бы сразу, что я больше не перечу,
Что грозу нам ненадолго этот бурный день принес.

Ты всегда считала слабость недостойною опорой,
Вопреки природе женской безразлична и горда!
И хотя в душе не меньше ты терзалась нашей ссорой,
Как страдаешь ты, как плачешь, не видал я никогда.

Слабым женщинам под силу то, что сильным неподвластно,
Этим даром обладают в целом мире лишь они,
Но от лучшего оружья отказалась ты бесстрастно
В ослепленные страданьем нескончаемые дни.

И когда тебя простить я не хотел порою смутной,
Почему такое войско не смогла ты бросить в бой?
Сердца каменного сухость подточил бы дождь минутный
И ни тени отчужденья не оставил нам с тобой.

THE SPELL OF THE ROSE

'I mean to build a hall anon,
And shape two turrets there,
And a broad newelled stair,
And a cool well for crystal water;
Yes; I will build a hall anon,
Plant roses love shall feed upon,
And apple trees and pear.'

He set to build the manor-hall,
And shaped the turrets there,
And the broad newelled stair,
And the cool well for crystal water;
He built for me that manor-hall,
And planted many trees withal,
But no rose anywhere.

And as he planted never a rose
That bears the flower of love,
Though other flower's throve
A frost-wind moved our souls to sever
Since he had planted never a rose;
And misconceits raised horrid shows,
And agonies came thereof.

'I'll mend these miseries,' then said I,
And so, at dead of night,
I went and, screened from sight,
That nought should keep our souls in severance,
I set a rose-bush. 'This,' said I,
'May end divisions dire and wry,
And long-drawn days of blight.'

But I was called from earth - yea, called
Before my rose-bush grew;
And would that now I knew
What feels he of the tree I planted,
And whether, after I was called
To be a ghost, he, as of old,
Gave me his heart anew!

Perhaps now blooms that queen of trees
I set but saw not grow,
And he, beside its glow -
Eyes couched of the mis-vision that blurred me -
Ay, there beside that queen of trees
He sees me as I was, though sees
Too late to tell me so!

КОЛДОВСТВО РОЗ

«Я гордый замок возведу
(Сказал он), но сначала
Хочу, чтобы журчала
Вода вдоль лестницы широкой!
Сейчас же замок возведу
И розы посажу в саду,
Чтоб ты не заскучала!»

И вскоре замок был готов –
Две башни для начала,
И весело журчала
Вода вдоль лестницы широкой.
Мой замок вскоре был готов,
Немало там росло цветов,
Но роз я не встречала.

Он роз не посадил нигде,
И, точно в пору вдовью,
Мой сад не жил любовью,
И мы сердцами разлучились.
Он роз не посадил нигде,
Что к тайной привело вражде
И злому пустословью.

«Исправлю все», – решила я,
И в разрыхленном дерне,
От слез еще упорней,
Я ночью розы посадила:
Вернуть любовь мечтала я,
Чтоб ревность тайная ничья
Ей не сушила корни.

Но жизнь мою прервал Господь,
Призвать меня желая,
Увидеть не смогла я
Цветущих роз и не узнала,
Любовь вернул ли нам Господь,
Или сумела побороть
Ее разлука злая.

Быть может, царственный мой куст
Впервые этим летом
Пылает алым цветом,
И друг заветный понимает,
Любуясь на цветущий куст,
Что замок без хозяйки пуст,
Но мне не знать об этом.

HER SECRET

That love's dull smart distressed my heart
He shrewdly learnt to see,
But that I was in love with a dead man
Never suspected he.

He searched for the trace of a pictured face,
He watched each missive come,
And a note that seemed like a love-line
Made him look frozen and glum.

He dogged my feet to the city street,
He followed me to the sea,
But not to the neighbouring churchyard
Did he dream of following me.

ЕЕ ТАЙНА

Измучилась я, и горечь моя
Была очевидна ему,
Но то, что любила я мертвеца,
Не откроется никому!

Он ждал, что вот-вот на след нападет
Портрета или письма,
Любая записка, любой намек
Сводили его с ума.

Он шел за мной на причал ночной,
На берег, где билась вода,
И только на кладбище за углом
Не заходил никогда.

IN THE BRITISH MUSEUM

'What do you see in that time-touched stone,
When nothing is there
But ashen blankness, although you give it
A rigid stare?

'You look not quite as if you saw,
But as if you heard,
Parting your lips, and treading softly
As mouse or bird.

'It is only the base of a pillar, they'll tell you,
That came to us
From a far old hill men used to name
Areopagus.'

- 'I know no art, and I only view
A stone from a wall,
But I am thinking that stone has echoed
The voice of Paul,

'Paul as he stood and preached beside it
Facing the crowd,
A small gaunt figure with wasted features,
Calling out loud

'Words that in all their intimate accents
Pattered upon
That marble front, and were far reflected,
And then were gone.

'I'm a labouring man, and know but little,
Or nothing at all;
But I can't help thinking that stone once echoed
The voice of Paul.'

В БРИТАНСКОМ МУЗЕЕ

«Чем так привлек тебя этот обломок
Серой шершавой плиты?
Грубый, изъеденный временем камень –
Что в нем увидел ты?

Нет, не увидел – скорее услышал:
Ходишь вокруг и молчишь.
Шепчешь о чем-то одними губами,
Кроткий, как птица, как мышь.

Это же просто подножье колонны,
Здесь тебе скажет любой,
Камень, отрытый на Ареопаге,
Что до него нам с тобой?» –

«Я не знаток, но тревожит мне душу
Стершийся этот гранит:
Может быть, голос апостола Павла
Он и поныне хранит?

Голос апостола Павла, гремящий
Над приутихшей толпой,
Голос, пронзавший до самого сердца,
На доброту нескупой.

Солнцем и ветром измотанный странник,
С виду невзрачен и сух,
Грозно слова разбивал он о камни,
Разум тревожил и дух.

И потому не могу я не думать,
Тихий, простой человек:
Голос святого апостола Павла
Здесь поселился навек».

SEEN BY THE WAITS

Through snowy woods and shady
We went to play a tune
To the lonely manor-lady
By the light of the Christmas moon.

We violed till, upward glancing
To where a mirror leaned,
We saw her airily dancing,
Deeming her movements screened;

Dancing alone in the room there,
Thin-draped in her robe of night;
Her postures, glassed in the gloom there,
Were a strange phantasmal sight.

She had learnt (we heard when homing)
That her roving spouse was dead;
Why she had danced in the gloaming
We thought, but never said.

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ МУЗЫКАНТЫ

Висела над крышей дома
Рождественская луна,
Усадьба была нам знакома,
И снежная роща темна.

Торжественно скрипка запела
И смолкла в безлюдье ночном:
Смотрели мы оторопело,
Как в зеркале за окном

Хозяйка танцует, не зная,
Что комнату видим мы,
Мелькает рубашка ночная,
Как призрак в объятьях тьмы…

Давно прогнала она мужа,
Но только что стала вдовой, –
Трещала декабрьская стужа,
Мы молча вернулись домой.

A Watering-Place Lady Inventoried

Sweetness of temper unsurpassed and unforgettable,
A mole on the cheek whose absence would have been regrettable,
A ripple of pleasant converse full of modulation,
A bearing of inconveniences without vexation,
Till a cynic would find her amiability provoking,
Tempting him to indulge in mean and wicked joking.

Flawlessly oval of face, especially cheek and chin,
With a glance of a quality that beckoned for a glance akin,
A habit of swift assent to any intelligence broken,
Before the fact to be conveyed was fully spoken
And she could know to what her colloquist would win her, -
This from a too alive impulsion to sympathy in her, -
All with a sense of the ridiculous, keen yet charitable;
In brief, a rich, profuse attractiveness unnarratable.

I should have added her hints that her husband prized her but slenderly,
And that (with a sigh) ´twas a pity she´d no one to treat her tenderly.

ОПИСЬ ДОСТОИНСТВ ОДНОЙ ДАМЫ НА ВОДАХ

Характер поистине ангельский – ни упрека, ни жалобы.
На щечке прелестная родинка – жалко, если ее не стало бы!
Певуче-открытая речь, не робеющая неприличий,
Пока злоязычному цинику не достанется бедняжка добычей,
И, любезность приняв за доступность, отговорки признав несерьезными,
Не начнет он ее донимать анекдотами весьма скабрезными.

Лицо безупречно овальное, так идущее к милым нарядам,
И ласковый взгляд, призывающий ответить таким же взглядом,
Привычка легко соглашаться с любым основательным доводом
Из боязни, что возражения могут стать нежелательным поводом
Для спора – нет, лучше не знать, в чем, собственно, суть проблемы,
И куда собеседник клонит, – в конце концов, люди все мы,
А людей она любит и к смешному в них снисходительна.
Короче, весьма обаятельна, не капризна и рассудительна.

Добавлю только, что муж (по намекам) ценил ее мало.
Мужчин упрекала в отсутствии нежности и со вздохом глаза поднимала.

/www/htdocs/w0103bd5/data/pages/hardy.txt · Последнее изменение: 2020/12/14 11:59 — dubrovkin