Инструменты пользователя

Инструменты сайта


moore

Tho' the Last Glimpse of Erin With Sorrow I See

Tho' the last glimpse of Erin with sorrow I see,
Yet wherever thou art shall seem Erin to me;
In exile thy bosom shall still be my home,
And thine eyes make my climate wherever we roam.

To the gloom of some desert or cold rocky shore,
Where the eye of the stranger can haunt us no more,
I will fly with my Coulin, and think the rough wind
Less rude than the foes we leave frowning behind.

And I'll gaze on thy gold hair, as graceful it wreathes,
And hang o'er thy soft harp, as wildly it breathes;
Nor dread that the cold-hearted Saxon will tear
One chord from that harp, or one lock from that hair.

ВОТ И БЕРЕГ ИРЛАНДСКИЙ ИСЧЕЗ ЗА КОРМОЙ...

Вот и берег ирландский исчез за кормой,
Нам уже никогда не вернуться домой,
Но случись, что о родине я загрущу,
Я в глазах твоих небо отцов отыщу.

Милый Кулин, от недругов мы убежим
Прочь за море, куда не добраться чужим,
Бесприютные скалы нагих берегов
Милосердней жестоких и подлых врагов.

Там я буду ласкать этот локон витой,
Буду арфы твоей слушать звон золотой,
Там не тронет британский тиран ни одну
Шелковистую прядь, золотую струну.

Ill Omens

When daylight was yet sleeping under the pillow,
And stars in the heavens still lingering shone,
Young Kitty, all blushing, rose up from her pillow,
The last time she e'er was to press it alone.
For the youth whom she treasured her heart and her soul in
Had promised to link the last tie before noon;
And when once the young heart of a maiden is stolen,
The maiden herself will steal after it soon.

As she look'd in the glass, which a woman ne'er misses,
Nor ever wants time for a sly glance or two,
A butterfly, fresh from the night-flower's kisses,
Flew over the mirror, and shaded her view.
Enraged with the insect for hiding her graces,
She brush'd him — he fell, alas! never to rise;
«Ah! such,» said the girl, «is the pride of our faces,
For which the soul's innocence too often dies.»

While she stole through the garden, where heart's-ease was growing,
She cull'd some, and kiss'd off its night-fallen dew;
And a rose, further on, look'd so tempting and glowing,
That, spite of her haste, she must gather it too:
But while o'er the roses too carelessly leaning,
Her zone flew in two, and the heart's-ease was lost:
«Ah! this means,» said the girl (and she sigh'd at its meaning),
«That love is scarce worth the repose it will cost!»

ДУРНЫЕ ПРИМЕТЫ

В час, когда еще звезды в полумраке блестели
И дремали лучи под соленой волной,
Молода и румяна, Китти встала с постели,
Чтоб вернуться под вечер, но уже не одной.
Ибо тот, кто владел ее сердцем отныне,
Стать ей преданным мужем дал священный обет,
Ну а если уж сердце отдала ты мужчине,
Как за сердцем своим не помчаться вослед!

Взяв со столика зеркальце в тонкой оправе —
Разве есть у красавицы преданней друг? —
Мотылька, что к ночной прикоснулся отраве,
На стекле помутневшем заметила вдруг.
Взмах неловкой руки, и, к нежданной досаде,
Злополучный повеса упал недвижим.
«Ах, — вздохнула невеста, — наших прихотей ради
Мы душою безвинною не дорожим!»

Но, едва выйдя в сад, позабыла тревоги,
Средь фиалок и роз, напоенных росой,
И к кустам, что росли в стороне от дороги,
Поспешила, пленясь их волшебной красой.
Но нагнулась —увы! —слишком неосторожно,
Так, что пояс у ней развязался, и вновь
Истомленное сердце забилось тревожно:
«Ах, всех этих волнений не стоит любовь!»

WHAT the bee is to the floweret…

He:
WHAT the bee is to the floweret
When he looks for honey-dew,
Through the leaves that close embower it,
That, my love, I’ll be to you.

She:
What the bank, with verdure glowing,
Is to waves that wander near,
Whispering kisses, while they’re going,
That I’ll be to you, my dear.

But they say, the bee’s a rover,
Who will fly, when sweets are gone,
And, when once the kiss is over,
Faithless brooks will wander on.

He:
Nay, if flowers will lose their looks
If sunny banks will wear away,
’Tis but right that bees and brooks
Should sip and kiss them, while they may.

КАК ПЧЕЛА, ЧТО ХМУРОЙ ЧАЩЕЙ

ОН
Как пчела, что хмурой чащей
На заветный мчится луг,
Чтоб собрать нектар пьянящий,
Я спешу к тебе, мой друг.

ОНА
Как скала, что в пене снежной
Внемлет шепчущей волне,
Голос твой призывно-нежный
Я ловлю в счастливом сне.

Но, испив нектар желанный,
Вновь пчела умчится вдаль,
И волне непостоянной
Скал оставленных не жаль.

ОН
Берега и те не вечны,
Луг увянет до зимы:
Миг блаженства быстротечный
Упускать не вправе мы!

Has Sorrow Thy Young Days Shaded

Has sorrow thy young days shaded,
As clouds o’er the morning fleet?
Too fast have those young days faded
That, even in sorrow, were sweet?
Does Time with his cold wing wither
Each feeling that once was dear? —
Then, child of misfortune, come hither,
I’ll weep with thee, tear for tear.

Has love to that soul, so tender,
Been like our Lagenian mine,
Where sparkles of golden splendour
All over the surface shine —
But, if in pursuit we go deeper,
Allured by the gleam that shone,
Ah! false as the dream of the sleeper,
Like Love, the bright ore is gone.

Has Hope, like the bird in the story,
That flitted from tree to tree
With the talisman’s glittering glory —
Has Hope been that bird to thee?
On branch after branch alighting,
The gem did she still display,
And, when nearest, and most inviting,
Then waft the fair gem away?

If thus the young hours have fleeted,
When sorrow itself look’d bright;
If thus the fair hope hath cheated,
That led thee along so light;
If thus the cold world now wither
Each feeling that once was dear —
Come, child of misfortune, come hither,
I’ll weep with thee, tear for tear.

УЖЕЛЬ ОМРАЧИЛИ ПЕЧАЛИ

Ужель омрачили печали,
Как синюю даль — облака,
Ту юность, что не омрачали
Когда-то ни боль, ни тоска?
И Времени сомкнуты крылья
На любящем сердце твоем,
И слезы текут от бессилья, —
Приди, мы поплачем вдвоем!

Ужель для души твоей чистой
Не больше Любовь, чем рудник,
Где свет золотой и лучистый
Не гаснет порой ни на миг?
Но если, прельстившись поживой,
Породу мы сколем киркой,
Как сон мимолетный и лживый,
Исчезнет металл колдовской.

Ужели была так жестока
Надежда к безвинной судьбе,
Как птица из сказок Востока,
Что перстнем манила к себе?
Ее настигала ты чудом
И мнила своею, как вдруг,
Желанным сверкнув изумрудом,
Она ускользала из рук.

О, если подобно надежде,
Что так бессердечно лгала,
Умчалась и юность, что прежде
Была даже в горе светла,
И Горечи сомкнуты крылья
На раненом сердце твоем,
И слезы текут от бессилья, —
Приди, мы поплачем вдвоем!

St. Senanus and the Lady

St. Senanus

“On! haste, and leave this sacred isle,
Unholy bark, ere morning smile;
For on thy deck, though dark it be,
A female form I see;
And I have sworn this sainted sod
Shall ne’er by woman’s feet by trod!”

The Lady

“Oh! Father, send not hence my bark
Through wintry winds and billows dark,
I come, with humble heart, to share
Thy morn and evening prayer;
Nor mine the feet, oh! holy Saint,
The brightness of thy sod to taint.”

The lady’s prayer Senanus spurn’d;
The winds blew fresh, the bark return’d.
But legends hint, that had the maid
Till morning’s light delay’d,
And given the saint one rosy smile,
She ne’er had left his lonely isle.

СВЯТОЙ СЕНАН И ЖЕНЩИНА

СВЯТОЙ СЕНАН

«Ступай, богопротивный челн,
Подале от безгрешных волн!
Ты женщину, полночной тьмой,
Везешь на остров мой.
Клянусь, на эти берега
Не ступит женская нога».

ЖЕНЩИНА

«Сестре смиренной дай приют!
Челнок мой волны разобьют.
На этом острове святом
Молитвой и постом
Мирской соблазн я изгоню,
Священных мест не оскверню».

Сенан был тверд: «Оставь меня!» —
Приплыть бы ей при свете дня
И, улыбаясь старику,
Причалить к островку:
Молва гласит, тогда бы с ней
Он прожил до скончанья дней.

Ne'er Ask the Hour

Ne'er ask the hour — what is it to us
How Time deals out his treasures?
The golden moments lent us thus
Are not his coin, but Pleasure's.
If counting them o'er could add to their blisses,
I'd number each glorious second:
But moments of joy are, like Lesbia's kisses,
Too quick and sweet to be reckon'd.
Then fill the cup – what is it to us
How time his circle measures?
The fairy hours we call up thus
Obey no wand but Pleasure's.

Young Joy ne'er thought of counting hours,
Till Care, one summer's morning,
Set up, among his smiling flowers,
A dial, by way of warning.
But Joy loved better to gaze on the sun,
As long as its light was glowing,
Than to watch with old Care how the shadow stole on,
And how fast that light was going.
So fill the cup – what is it to us
How time his circle measures?
The fairy hours we call up thus
Obey no wand but Pleasure's.

НЕ СПРАШИВАЙ БОЛЬШЕ: КОТОРЫЙ ЧАС?..

Не спрашивай больше: который час? —
Пойми, не своею властью
Сокровища дней сберегает для нас
Время, покорное Счастью.
Не надо, мой друг, пересчитывать всуе
Монеты любви и забвенья,
Как Лесбии сон, как ее поцелуи,
Невозвратимы мгновенья.
Так выпьем и каждый волшебный час
Наполним возвышенной страстью!
Жестокие стрелки бегут не для нас:
Мы покоряемся Счастью!

Веселье не любит считать часы,
Напрасно Забота седая
В цветах, серебряных от росы,
Угрюмо ворчит, принуждая
Следить за слепым назидательным диском
И быстро бегущей тенью,
Веселье, забыв о закате близком,
Весеннему радо цветенью.
Так выпьем и каждый волшебный час
Наполним возвышенной страстью,
Жестокие стрелки бегут не для нас:
Мы покоряемся Счастью!

Oh Banquet Not

OH, banquet not in those shining bowers,
Where Youth resorts, but come to me,
For mine’s a garden of faded flowers,
More fit for sorrow, for age, and thee.
And there we shall have our feast of tears,
And many a cup in silence pour;
Our guests, the shades of former years,
Our toasts, to lips that bloom no more.

There, while the myrtle’s withering boughs
Their lifeless leaves around us shed,
We’ll brim the bowl to broken vows
To friends long lost, the changed, the dead.
Or, while some blighted laurel waves
Its branches o’er the dreary spot,
We’ll drink to those neglected graves
Where valour sleeps, unnamed, forgot.

В ЧАДУ ПИРОВ НЕ ИЩИ ЗАБВЕНЬЯ

В чаду пиров не ищи забвенья:
Сойди в мой чахлый осенний сад —
Здесь ощутишь ты прикосновенье
Бессильной старости и утрат.
И пусть печальную тризну нашу
Почтут товарищи прошлых лет;
И не одну мы наполним чашу
За тех, кого уже с нами нет.

И пусть ветвей одинокий шорох
На этом скорбном пиру теней
Напомнит нам о былых раздорах,
О пылких клятвах минувших дней.
И, словно лавр посреди кладбища,
Бесславья горечь испив до дна,
Мы вновь застынем у пепелища,
Где доблесть наша погребена!

Thee, Thee, Only Thee

The dawning of morn, the daylight’s sinking,
The night’s long hours still find me thinking
Of thee, thee, only thee.
When friends are met, and goblets crown’d,
And smiles are near, that once enchanted,
Unreach’d by all that sunshine round,
My soul, like some dark spot, is haunted
By thee, thee, only thee.

Whatever in fame’s high path could waken
My spirit once, is now forsaken
For thee, thee, only thee.
Like shores, by which some headlong bark
To the ocean hurries, resting never,
Life’s scenes go by me, bright or dark,
I know not, heed not, hastening ever
To thee, thee, only thee.

I have not a joy but of thy bringing,
And pain itself seems sweet when springing
From thee, thee, only thee.
Like spells, that nought on earth can break,
Till lips, that know the charm, have spoken,
This heart, howe’er the world may wake
Its grief, its scorn, can but be broken
By thee, thee, only thee.

ТЕБЕ, ТЕБЕ ОДНОЙ

И днем, и полночью угрюмой
Я одержим все той же думой
Лишь о тебе, тебе одной.
За кубком пенистым, когда
Повсюду дружеские лица, —
Веселью светлому чужда,
Во тьме душа моя томится
Лишь по тебе, тебе одной.

И мысль всегдашняя о славе
Оставлена — мечтать я вправе
Лишь о тебе, тебе одной.
Как берег за бортом ладьи,
Бегущей вдаль неутомимо,
Мелькнув, уходят дни мои,
К ним равнодушный, мчусь я мимо
Лишь за тобой, тобой одной.

В признаньях я ищу отраду
И боль приемлю как награду
Лишь от тебя, тебя одной.
Без заклинанья кто из нас
Заговоренного разбудит!
Так сердце, знавшее не раз
Печаль и гнев, разбито будет
Тобою лишь, тобой одной.

Shall the Harp Then be Silent

Shall the Harp then be silent, when he who first gave
To our country a name, is withdrawn from all eyes?
Shall a Minstrel of Erin stand mute by the grave
Where the first — where the last of her Patriots lies?

No — faint though the death-song may fall from his lips,
Though his Harp, like his soul, may with shadows be crost,
Yet, yet shall it sound, ’mid a nation’s eclipse,
And proclaim to the world what a star hath been lost; —

What a union of all the affections and powers
By which life is exalted, embellish’d, refined,
Was embraced in that spirit — whose centre was ours,
While its mighty circumference circled mankind.

Oh, who that loves Erin, or who that can see,
Through the waste of her annals, that epoch sublime —
Like a pyramid raised in the desert — where he
And his glory stand out to the eyes of all time;

That one lucid interval, snatch’d from the gloom
And the madness of ages, when fill’d with his soul,
A Nation o’erleap’d the dark bounds of her doom,
And for one sacred instant, touch’d Liberty’s goal?

Who, that ever hath heard him — hath drunk at the source
Of that wonderful eloquence, all Erin’s own,
In whose high-thoughted daring, the fire, and the force,
And the yet untamed spring of her spirit are shown?

An eloquence rich, wheresoever its wave
Wander’d free and triumphant, with thoughts that shone through
As clear as the brook’s «stone of lustre,» and gave,
With the flash of the gem, its solidity too.

Who, what ever approach’d him, when free from the crowd,
In a home full of love, he delighted to read
’Mong the trees which a nation had given, and which bow’d,
As if each brought a new civic crown for his head —

Is there one, who hath thus, through his orbit of life
But at distance observed him — through glory, through blame,
In the calm of retreat, in the grandeur of strife,
Whether shining or clouded, still high and the same? —

Oh no, not a heart that e’er knew him but mourns
Deep, deep, o’er the grave where such glory is shrined —
O’er a monument Fame will preserve ’mong the urns
Of the wisest, the bravest, the best of mankind!

НЕУЖЕЛИ ВОВЕК НЕ ЗВЕНЕТЬ В ТИШИНЕ...

Неужели вовек не звенеть в тишине
Струнам арфы ирландской над ямой сырой,
Где навеки уснул тот, кто нашей стране,
Имя дал — наш последний, наш первый герой?

Нет! Пускай сокрушенного вздоха слабей
Голос кельтского барда — он слышен везде!
Плач надгробный над морем народных скорбей
Разгласит о потерянной нами звезде.

Я не знаю души в этом щедром краю,
Что вмещала бы столько любви и тепла,
Землю всю заключил он в орбиту свою,
Где Ирландия центром вселенной была.

Вспомни, Эрин, о славе той грозной поры,
Что воздвиглась громадней былых пирамид —
Это имя его, сотрясая миры,
Над пергаментом хартий победно гремит!

О единственный луч в беспредельности тьмы,
У веков обезумевших вырванный миг,
Стены мрачного рока раздвинули мы,
Свет Свободы святой в подземелье проник!

Вы внимали Трибуну, но часто ли вам
Удавалось испить из прозрачных ключей
Красноречья, где, силу даруя словам,
Дерзкий дух разгорался огня горячей?

Красноречья, где мысль на жестоком свету
Обнажалась, — правдива, свободна, горда,
Красноречья, где мысль, сохранив чистоту,
Как алмазная грань, оставалась тверда

Кто узнал его дружбу, кто был с ним знаком,
Помнит дом, где любовь согревала сердца,
Помнит сад, где листва величавым венком
Осеняла его — гражданина, борца.

Кто решился бы холодно, со стороны,
Рассуждать о возвышенной этой судьбе,
Оценить каждый гран Правоты и вины
И солгать, что он в чем-то неверен себе?

Если тяжесть утраты сердца сознают,
Не рыдать, не скорбеть кто дозволил бы нам
Над гробницей, где Доблесть дарует приют
Самым храбрым, и мудрым, и верным сынам!

Silence is in Our Festal Halls

Silence is in our festal halls, —
Sweet Son of Song! thy course is o'er;
In vain on thee sad Erin calls,
Her minstrel's voice responds no more;
All silent as th' Æolian shell
Sleeps at the close of some bright day,
When the sweet breeze, that waked its swell
At sunny morn, hath died away.

Yet, at our feasts thy spirit long,
Awaked by music's spell shall rise;
For, name so link'd with deathless song
Partakes its charms and never dies:
And ev'n within the holy fane,
When music wafts the soul to heaven,
One thought to him, whose earliest strain
Was echoed there, shall long be given.

But where is now the cheerful day,
The social night, when, by thy side,
He, who now weaves this parting lay,
His skilless voice with thine allied;
And sung those songs whose every tone,
When bard and minstrel long have past,
Shall still, in sweetness all their own,
Embalm'd by fame, undying last.

Yes, Erin, thine alone the fame, —
Or, if thy bard have shared the crown,
From thee the borrow'd glory came,
And at thy feet is now laid down.
Enough, if Freedom still inspire
His latest song, and still there be,
As evening closes round his lyre,
One ray upon its chords from thee.

ДВОРЦЫ БЕЗМОЛВНЫЕ ПУСТЫ...

Дворцы безмолвные пусты,
Пропета песня до конца,
Ирландия, напрасно ты
Зовешь угасшего певца.
Так тихо, словно отгремел
Струны эоловой раскат,
И ветер, мрачен и несмел,
Поник, предчувствуя закат.

Но, музыкой пробуждена,
Душа певца вернется к нам:
По праву вечность суждена
Живущим в песне именам.
И в храме траурный хорал,
На небо души вознося,
Скорбит о том, кто здесь играл,
Кто здесь для славы родился.

Собрат, тогда в ночи немой
Звезда светила нам двоим,
Я пел, и слабый голос мой
Сливался с голосом твоим!
Уйдет поэт, уйдет певец,
Сложить все песни не успев,
Но в памяти людских сердец
Бессмертен будет твой напев.

Он твой, Ирландия, поэт,
Он у твоих слагает ног
Свидетельством твоих побед
Тобой подаренный венок.
Был Вольностью его аккорд
В предсмертный вдохновлен канун,
Трибун союзом этим горд:
Твой луч его коснулся струн!

Bring the Bright Garlands Hither

Bring the bright garlands hither,
Ere yet a leaf is dying;
If so soon they must wither.
Ours be their last sweet sighing.
Hark, that low dismal chime!
'Tis the dreary voice of Time.
Oh, bring beauty, bring roses,
Bring all that yet is ours;
Let life's day, as it closes,
Shine to the last thro' flowers.

Haste, ere the bowl's declining,
Drink of it now or never;
Now, while Beauty is shining,
Love, or she's lost for ever.
Hark! again that dull chime,
'Tis the dreary voice of Time.
Oh, if life be a torrent,
Down to oblivion going,
Like this cup be its current,
Bright to the last drop flowing!

ДОМ ЦВЕТАМИ УКРАСЬТЕ...

Дом цветами украсьте,
Сад умрет бездыханный,
Но еще в нашей власти
Запах благоуханный.
Слышишь, в колокол свой
Время бьет в тишине гробовой!
От узорчатых лилий
Вечер кажется краше,
Мы цветами продлили
Праздник осени нашей.

Наклонён, но не допит
Кубок счастья земного,
Красота нас торопит:
Пейте снова и снова!
Чу, во тьме громовой
Снова Времени звон гробовой.
Жизнь, жестокая к душам,
Льется Леты бесследней —
Эту реку осушим
Мы до капли последней!

I pray you, let us roam no more

I pray you, let us roam no more
Along that wild and lonely shore,
Where late we thoughtless strayed;
’Twas not for us, whom heaven intends
To be no more than simple friends,
Such lonely walks were made.

That little Bay, where turning in
From ocean’s rude and angry din,
As lovers steal to bliss,
The billows kiss the shore, and then
Flow back into the deep again,
As though they did not kiss.

Remember, o’er its circling flood
In what a dangerous dream we stood—
The silent sea before us,
Around us, all the gloom of grove,
That ever lent its shade to love,
No eye but heaven’s o’er us!

I saw you blush, you felt me tremble,
In vain would formal art dissemble
All we then looked and thought;
’Twas more than tongue could dare reveal,
’Twas every thing that young hearts feel,
By Love and Nature taught.

I stopped to cull, with faltering hand,
A shell that, on the golden sand,
Before us faintly gleamed;
I trembling raised it, and when you
Had kist the shell, I kist it too—
How sweet, how wrong it seemed!

Oh, trust me, ’twas a place, an hour,
The worst that e’er the tempter’s power
Could tangle me or you in;
Sweet Nea, let us roam no more
Along that wild and lonely shore.
Such walks may be our ruin.

Молю тебя не приходи

Молю тебя не приходи
На дикий берег и не жди
Запретного свиданья!
Нам дружбу надлежит сберечь,
Пойми, от этих тайных встреч
Для нас одни страданья.

Под стать влюбленным вал морской
В той бухте отыскал покой,
Там вспененные струи
Скалистый целовали брег
И в бездну устремляли бег,
Забыв о поцелуе.

На той скале, как в западне,
Застыли мы бездумном сне,
Внизу бурлили волны.
Полночный бор, заросший мхом,
Дышал таинственным грехом,
Свидетель наш безмолвный.

Ты покраснела, я дрожал,
Рассудок нас не удержал:
Не он сердцами правил!
Уста умолкли в этот миг,
Природы и любви язык
Не помнил светских правил.

Во мраке у прибрежных скал
Я раковину отыскал,
Струившую сиянье.
Её нашли уста твои,
Её лобзал я в забытьи,
Преступное деянье!

О Неа, в этот день и час
Все в мире искушало нас
Любовью безрассудной
Погибель ждёт нас впереди, –
Молю тебя не приходи
На этот брег безлюдный!

/www/htdocs/w0103bd5/data/pages/moore.txt · Последнее изменение: 2020/12/09 17:35 — dubrovkin