Инструменты пользователя

Инструменты сайта


ronsard

Pierre de Ronsard / Пьер Ронсар (1524-1585)

VOEU

Divines Soeurs, qui sur les rives molles
De Castalie, et sur le mont Natal,
Et sur le bord du chevalin crystal
M’avez d’enfance instruit en vos escoles:

Si tout ravy des saults de vos caroles,
D’un pied nombreux j’ay guidé vostre bal,
Plus dur qu’en fer, qu’en cuivre et qu’en metal,
Dans vostre Temple engravez ces paroles:

RONSARD, AFIN QUE LE SIECLE AVENIR
DE TEMPS EN TEMPS SE PUISSE SOUVENIR
QUE SA JEUNESSE À L’AMOUR FIST HOMAGE,

DE LA MAIN DEXTRE APAND À VOSTRE AUTEL
L’HUMBLE PRESENT DE SON LIVRE IMMORTEL
SON COEUR DE L’AUTRE AUX PIEDS DE CESTE IMAGE.

***

Les Villes et les Bourgs me sont si odieux,
Que je meurs si je voy quelque tracette humaine:
Seulet dedans les bois pensif je me promeine,
Et rien ne m’est plaisant que les sauvages lieux.

Il n’y a dans ces bois sangliers si furieux,
Ny roc si endurci, ny ruisseau, ny fontaine,
Ny arbre tant soit sourd qui ne sçache ma peine,
Et qui ne soit marry de mon mal ennuyeux.

Un penser qui renaist d’un autre, m’accompaigne
Avec un pleur amer qui tout le sein me baigne,
Travaillé de souspirs qui compaignons me sont:

Si bien que si quelcun me trouvoit au bocage,
Voyant mon poil rebours et l’horreur de mon front,
Ne me diroit pas homme, ains un monstre sauvage.

***

Si j’estois Jupiter, Marie, vous seriez
Mon espouse Junon: si j’estois Roy des ondes,
Vous seriez ma Tethys, Royne des eaux profondes,
Et pour vostre maison les ondes vous auriez.

Si la terre estoit mienne, avec moy vous tiendriez
L’empire sous vos mains, dame des terres rondes,
Et dessus un beau Coche en belles tresses blondes,
Par le peuple en honneur Deesse vous iriez.

Mais je ne suis pas Dieu, et si ne le puis estre.
Le ciel pour vous servir seulement m’a fait naistre,
De vous seule je prens mon sort avantureux.

Vous estes tout mon bien, mon mal, et ma fortune.
S’il vous plaist de m’aimer, je deviendray Neptune,
Tout Jupiter tout Roy tout riche et tout heureux.

***

Soit que je sois haï de toy, ma Pasithée,
Soit que j’en sois aimé, je veux suivre mon cours:
J’ay joué comme aux dets mon coeur et mes amours:
Arrive bien ou mal, la chance en est jettee.

Si mon ame et de glace et de feu tormentee,
Peut deviner son mal, je voy que sans secours,
Passionné d’amour, je doy finir mes jours,
Et que devant mon soir se clorra ma nuictee.

Je suis du camp d’Amour pratique Chevalier:
Pour avoir trop souffert, le mal m’est familier:
Comme un habillement j’ay vestu le martire.

Donques je te desfie, et toute ta rigueur:
Tu m’as desja tué, tu ne sçaurois m’occire
Pour la seconde fois: car je n’ay plus de coeur.

***

Trois ans sont ja passez que ton oeil me tient pris,
Et si ne suis marry de me voir en servage:
Seulement je me deuls des ailes de mon âge,
Qui me laissent le chef semé de cheveux gris.

Si tu me vois ou palle, ou de fiévre surpris,
Quelquefois solitaire, ou triste de visage,
Tu devrois d’un regard soulager mon dommage
L’Aurore ne met point son Tithon à mespris.

Si tu es de mon mal seule cause premiere,
Il faut que de mon mal tu sentes les effets:
C’est une sympathie aux hommes coustumiere.

Je suis (j’en jure Amour) tout tel que tu me fais:
Tu es mon coeur mon sang ma vie et ma lumiere:
Seule je te choisi, seule aussi tu me plais.

***

Te regardant assise aupres de ta cousine,
Belle comme une Aurore, et toy comme un Soleil,
Je pensay voir deux fleurs d’un mesme teint pareil,
Croissantes en beauté, l’une à l’autre voisine.

La chaste saincte belle et unique Angevine,
Viste comme un esclair sur moy jetta son oeil:
Toy comme paresseuse et pleine de sommeil,
D’un seul petit regard tu ne m’estimas digne.

Tu t’entretenois seule au visage abaissé,
Pensive toute à toy n’aimant rien que toymesme,
Desdaignant un chacun d’un sourcil ramassé,

Comme une qui ne veut qu’on la cherche ou qu’on l’aime.
J’eu peur de ton silence, et m’en allay tout blesme,
Craignant que mon salut n’eust ton oeil offensé.

***

Cruelle, il suffisoit de m’avoir pouldroyé,
Outragé terrassé sans m’oster l’esperance,
Tousjours du malheureux l’espoir est l’asseurance:
L’amant sans esperance est du tout fouldroyé.

L’espoir va soulageant l’homme demy-noyé:
L’espoir au prisonnier annonce delivrance:
Le pauvre par l’espoir allege sa souffrance:
A l’homme un plus beau don les Dieux n’ont octroyé.

Ny d’yeux ny de semblant vous ne m’estes cruelle:
Mais par l’art cauteleux d’une voix qui me gelle,
Vous m’ostez l’esperance, et desrobez mon jour.

Ô belle cruauté, des beautez la premiere,
Qu’est-ce parler d’amour sans point faire l’amour,
Sinon voir le Soleil sans aimer sa lumiere?

***

Je liay d’un filet de soye cramoisie
Vostre bras l’autre jour, parlant avecques vous:
Mais le bras seulement fut captif de mes nouds,
Sans vous pouvoir lier ny coeur ny fantaisie.

Beauté, que pour maistresse unique j’ay choisie,
Le sort est inégal: vous triomphez de nous.
Vous me tenez esclave esprit, bras et genous,
Et Amour ne vous tient ny prinse ny saisie.

Je veux parler, Maistresse, à quelque vieil sorcier,
Afin qu’il puisse au mien vostre vouloir lier,
Et qu’une mesme playe à nos coeurs soit semblable.

Je faux: l’amour qu’on charme est de peu de sejour.
Estre beau jeune riche eloquent agreable,
Non les vers enchantez, sont les sorciers d’Amour.

***

De vos yeus, le mirouer du Ciel et de Nature,
La retraite d’Amour, la forge de ses dards,
D’où coule une douceur, que versent vos regards
Au coeur, quand un rayon y survient d’aventure,

Je tire pour ma vie une douce pasture,
Une joye, un plaisir, que les plus grands Cesars
Au milieu du triomphe, entre un camp de soudars,
Ne sentirent jamais: mais courte elle me dure.

Je la sens distiller goutte à goutte en mon coeur,
Pure saincte parfaicte angelique liqueur,
Qui m’eschaufe le sang d’une chaleur extréme.

Mon ame la reçoit avecque tel plaisir,
Que tout esvanouy je n’ay pas le loisir
Ny de gouster mon bien, ny penser à moymesme.

***

D’autre torche mon coeur ne pouvoit s’allumer
Sinon de tes beaux yeux, où l’amour me convie:
J’avois desja passé le meilleur de ma vie,
Tout franc de passion, fuyant le nom d’aimer.

Je soulois maintenant ceste dame estimer,
Et maintenant ceste autre où me portoit l’envie,
Sans rendre ma franchise à quelqu’une asservie:
Rusé je ne voulois dans les rets m’enfermer.

Maintenant je suis pris, et si je prens à gloire
D’avoir perdu le camp, frustré de la victoire:
Ton oeil vaut un combat de dix ans d’Ilion.

Amour comme estant Dieu n’aime pas les superbes:
Sois douce à qui te prie, imitant le Lion.
La foudre abat les monts, non les petites herbes.

***

Cest amoureux desdain, ce Nenny gracieux,
Qui refusant mon bien, me reschaufent l’envie
Par leur fiere douceur d’assujettir ma vie,
Où sont desja sujets mes pensers et mes yeux,

Me font transir le coeur, quand trop impetueux
A baiser vostre main le desir me convie,
Et vous la retirant feignez d’estre marrie,
Et m’appellez, honteuse, amant presomptueux.

Mais sur tout je me plains de vos douces menaces,
De vos lettres qui sont toutes pleines d’audaces,
De moymesme, d’Amour, de vous et de vostre art,

Qui si doucement farde et sucre sa harangue,
Qu’escrivant et parlant vous n’avez traict de langue
Qui ne me soit au coeur la pointe d’un poignart.

***

Le soir qu’Amour vous fist en la salle descendre
Pour danser d’artifice un beau ballet d’Amour,
Vos yeux, bien qu’il fust nuict, ramenerent le jour,
Tant ils sceurent d’esclairs par la place respandre.

Le ballet fut divin, qui se souloit reprendre,
Se rompre se refaire, et tour dessus retour
Se mesler s’escarter se tourner à l’entour,
Contre-imitant le cours du fleuve de Meandre.

Ores il estoit rond ores long or’estroit,
Or’en poincte en triangle en la façon qu’on voit
L’escadron de la Grue evitant la froidure.

Je faux, tu ne dansois, mais ton pied voletoit
Sur le haut de la terre: aussi ton corps s’estoit
Transformé pour ce soir en divine nature.

***

Nous vivons, mon Belleau, une vie sans vie:
Nous mortels qui vivons, nous servons à l’envie,
Nous servons aux faveurs, et jamais nous n’avons
Un seul repos d’esprit tandis que nous vivons.
»De tous les animaux qui marchent sut la terre,
»L ‘homme est le plus chetif: car il se fait la guerre
»Luy-mesmes à soy-mesme, et n’a dans son cerveau
»Autre plus grand desir que d’estre son bourreau.
Regarde je te pri le boeuf qui d’un col morne
Traine pour nous nourrir le joug dessus la corne:
Bien qu’il soit sans raison, gros et lourd animal,
Jamais de son bon gré n’est cause de son mal,
Ains d’un coeur patient le labeur il endure,
Et la loy qu’en naissant luy ordonna Nature.
Puis quand il est au soir du labeur deslié,
Il met pres de son joug le travail oublié,
Et dort sans aucun soing jusqu’à tant que l’Aurore
Le resveille au matin pour travailler encore.
Mais nous pauvres chetifs, soit de jour, soit de nuit,
Tousjours quelque tristesse espineuse nous suit
Qui nous lime le coeur: si quelqu’un esternue,
Nous sommes courroucez: si quelqu’un par la rue
Passe plus grand que nous, nous tressuons d’ahan:
Si nous oyons crier de nuict quelque chouan,
»Nous herissons d’effroy: bref, à la race humaine
»Tousjours de quelque part luy survient quelque peine:
»Car il ne luy suffist de ses propres mal-heurs
»Qu’elle a dés le berceau, mais elle en cherche ailleurs.
»Faveur, procez, amour, la rancoeur, la feintise,
»L’ambition, l’honneur, l’ire et la convoitise,
»Et le sale appetit d’amonceler des biens,
»Sont les maux estrangers que l’homme adjouste aux siens.

***

Mais d’où vient cela mon Odet?
Si de fortune par la rue
Quelque Courtisan je salue
Ou de la voix, ou du bonnet,

Ou d’un clin d’oeil tant seulement,
De la teste, ou d’un autre geste,
Soudain par serment il proteste
Qu’il est à mon commandement:

Soit qu’il me trouve chez le Roy,
Soit qu’il en sorte ou qu’il y vienne,
Il met sa main dedans la mienne,
Et jure qu’il est tout à moy:

Mais quand un affaire de soin
Me presse à luy faire requeste,
Tout soudain il tourne la teste,
Et devient sourd à mon besoin:

Et si je veux le r’aborder
Ou l’accoster en quelque sorte,
Mon Courtisan passe une porte,
Et ne daigne me regarder:

Et plus je ne luy suis cognu,
Ny mes vers, ny ma Poësie,
Non-plus qu’un estranger d’Asie,
Ou quelqu’un d’Afrique venu?

Mais vous, Prelat officieux,
Mon appuy, mon Odet, que j’aime
Mille fois plus ny que moy-mesme,
Ny que mon cœur, ny que mes yeux,

Vous ne me faites pas ainsi:
Car si quelque affaire me presse,
Librement à vous je m’adresse,
Et soudain en avez souci.

Vous avez soin de mon honneur,
Et voulez que mon bien prospere,
M’aimant tout ainsi qu’un bon pere
Et non comme un rude Seigneur,

Sans me promettre à tous les coups
Ces monts, ces mers d’or ondoyantes:
Telles bourdes trop impudantes
Sont, Odet, indignes de vous.

La raison (Prelat) je l’entens:
C’est que vous estes veritable,
Et non Courtisan variable,
Qui sert aux faveurs et au temps.

***

Dedans ce grand monde où nous sommes
Enclos generalement,
Il n’y a tant seulement
Qu’un genre des Dieux, et des hommes.

»Eux et nous n’avons mere qu’une,
»Tous par elle nous vivons,
»Et pour heritage avons
»Du ciel la lumiere commune.

»Notre raison qui tout avise,
»Des Dieux compagnons nous rend:
»Sans plus un seul different
»Nostre genre et le leur divise.

»La vie aux Dieux n’est consumée:
»Immortel est leur séjour,
»Et l’homme ne vit qu’un jour,
»Fuyant comme un songe ou fumée.

***

Pourquoy chetif laboureur
Trembles-tu d’un Empereur,
Qui doit bien tost, legere ombre,
Des morts accroistre le nombre?
»Ne sçais-tu qu’à tout chacun
»Le port d’Enfer est commun,
»Et qu’une ame Imperiale
»Aussi tost là bas devale
»Dans le bateau de Charon,
»Que l’ame d’un bucheron?
Courage coupeur de terre!
Ces grans foudres de la guerre
Non plus que toy n’iront pas
Armez d’un plastron là bas,
Comme ils alloyent aux batailles:
Autant leur vaudront leurs mailles,
Leurs lances et leur estoc,
Comme à toy vaudra ton soc.
Le bon juge Rhadamante
Asseuré ne s’espouvante
Non plus de voir un harnois
Là bas, qu’un levier de bois,
Ou voir une souquenie
Qu’une robbe bien garnie,
Ou qu’un riche accoustrement
D’un Roy mort pompeusement.

***

Nicolas, faison bonne chere
Tandis qu’en avons le loisir,
Trompon le soin et la misere,
Ennemis de nostre plaisir.

Purgeon l’humeur qui nous enflame
D’avarice et d’ambition:
Ayon Philosophes une ame
Toute franche de passion.

Chasson le soin, chasson la peine,
Contentons-nous de nostre rien:
Quand nostre ame sera bien saine
Tout le corps se portera bien.

Une ame de biens affamée
Nous perd le sens et la raison:
Il ne faut qu’un peu de fumée
Pour noircir toute la maison.

Faire conqueste sur conqueste
De biens amassez sans propos,
Ce n’est que nous rompre la teste
Et ne trouver jamais repos.

J’ay raclé de ma fantaisie
Le monde au visage eshonté,
Pour vacquer à la Poësie
Quand j’en auray la volonté.

Voilà le bien que je desire,
Sans plus en vain me tourmenter:
Desormais sera mon Empire
Que sçavoir bien me contenter.

Quand ta fiévre, dont la memoire
Me fait encores frissonner,
Ne t’auroit apprins qu’à bien boire,
Tu ne la dois abandonner.

A toutes les fois que l’envie
Te prendra de boire, reboy:
Boy souvent, aussi bien la vie
N’est pas si longue que le doy.

C’est un grand bien d’estre hydropique,
Et d’eaux s’enfler la ronde peau:
Des Elemens le plus antique
Et le meilleur, est-ce pas l’eau?

Non seulement la maladie
Qui nous surprend par ses efforts,
Ne rend nostre masse estourdie,
Enervant les forces du corps:

Mais elle trouble la cervelle
Et l’esprit qui nous vient des cieux:
Il n’y a part qui ne chancelle,
Quand les hommes deviennent vieux.

Puis la mort vient, la vieille escarse:
Alors un chacun se repent
Que mieux il n’a joué sa farce:
Mais bon-temps à Dieu t’y command.

ELEGIE À J. HURAULT, SIEUR DE LA PITARDIERE

Voicy le temps, Hurault, qui joyeux nous convie
Par l'amour, par le vin, d'esbattre nostre vie:
L'an reprend sa jeunesse, et nous monstre comment
Il faut ainsi que luy, rajeunir doucement.
Ne vois-tu pas, Hurault, ces jeunes arondelles,
Ces Pigeons tremoussans et du bec et des ailes,
Se baiser goulument, et de nuict et de jour
Sur le haut d'une tour se soulasser d’amour?
Ne vois-tu pas comment ces Vignes enlassées
Serrent des grands Ormeaux les branches embrassées?
Regarde ce bocage, et voy d'une autre part
Les bras longs et tortus du lierre grimpart
En serpent se virer à l'entour de l'escorce
De ce chesne aux longs bras, et le baiser à force
N'ois-tu le Rossignol, chantre Cecropien,
Qui se plaint toute nuict du forfait ancien
Du malheureux Terée, et d'une langue habile
Gringoter par les bois la mort de son Ityle?
Il reprend, il retient, il recoupe le son
Tantost haut, tantost bas, de sa longue chanson,
Apprise sans nul maistre, et d'une forte haleine
Raconte de sa soeur les larmes et la peine.
Ne vois-tu d'autre part les Nymphes en ces prez
Esmaillez, peinturez, verdurez, diaprez,
D'un poulce delicat moissonner les fleurettes
Qui devoient estre proye aux gentilles avettes,
Lesquelles, en volant de sillons en sillons,
De jardins en jardins avec les papillons,
A petits branles d'aile amassent, mesnageres,
Des printanieres fleurs les odeurs passageres?
Cela nous admoneste en ces mois si plaisans
De ne frauder, Hurault, l'usufruict de nos ans.
Voicy la Mort qui vient, la vieille rechignée,
D'une suite de maux tousjours accompagnée.
Il faut en despit d'elle empoigner le plaisir,
Non en ce mois de May,où l'âge et le loisir,
Autheurs que nostre sang autour du cueur bouillonne,
Sang chaud qui nostre coeur au plaisir aiguillonne.
Mais lors que soixante ans nous viendront renfermer,
Il faut le Triquetraq et les Cartes aimer,
Sans se laisser domter à la rigueur de l'âge,
Qui nous fera là-bas faire un si long voyage,
D'où plus on ne revient, au moins comme l'on dit,
Si Catulle a menti, ma faulte est à credit.
Tu prens (je le sçay bien) le conseil pour toy-mesme
Que tu m'as ordonné: tu n'as point le teint blesme
Ny le front renfrongné: et pense qu'à te voir,
Tu es un gaillard homme, et prompt à t'esmouvoir,
Quand tu as pres de toy quelque gentille Dame
Dont la jeune beauté te fait resjouir l'ame:
Puis tu sers Apollon, qui t'eschaufe le sein,
Et le Pere Bacchus ne te vient à desdain.
Je t'en ressemble mieux: car en ma fantaisie
N'entra jamais ny dol ny fard n'hypocrisie.
Je courtize Bacchus, Erycine, Apollon:
Les trois picquent mon coeur d'un poignant aiguillon.
Je le prens sobrement: si je faux d'aventure,
La faute n'est pas mienne, elle vient de nature.

***

Sans ame, sans esprit, sans pouls et sans haleine,
Je n’avois ny tendon ny artere ny veine,
Qui dissoute ne fust du combat amoureux.
Mes yeux estoyent couverts d’un voile tenebreux,
Mes oreilles tintoyent, et ma langue seichée
Estoit à mon palais de chaleur attachée.
A bras demi-tombez ton col j’entrelaçois:
Nul vent de mes poulmons pasmé je ne poussois:
J’avois devant les yeux ce royaume funeste
Qui jamais ne jouist de la clairté celeste,
Royaume que Pluton pour partage a voulu,
Et du vieillard Caron le bateau vermoulu.
Bref j’estois demi-mort, quand tes poulmons s’enflerent,
Et d’une tiede haleine en souspirant soufflerent
Un baiser en ma bouche entrecoupé de coups
De ta langue lezarde, et de ton ris si doux:
Baiser vivifiant, nourricier de mon ame,
Dont l’alme douce humide et restaurante flame
Esloigna de mes yeux mon trespas et ma nuict,
Et feit que le bateau du vieillard qui conduit
Les ames des amans à la rive amoureuse,
S’en alla sans passer la mienne langoureuse.
Ainsi je fus guary par l’esprit d’un baiser.
Il ne faut plus, Maistresse, à tel prix appaiser
Ma chaleur Cyprienne, et mesmement à l’heure
Que le soleil ardent sous la Chienne demeure,
Et que de son rayon chaudement escarté
Il brusle nostre sang, et renflame l’esté.
En ce temps faisons tréve, espargnons nostre vie:
De peur que mal-armez de la Philosophie,
Nous ne sentions soudain, ou apres à loisir,
Que tousjours la douleur voisine le plaisir.

DISCOURS A P. L’ESCOT, SEIGNEUR DE CLANY

Puis que Dieu ne m’a fait pour supporter les armes,
Et mourir tout sanglant au milieu des alarmes
En imitant les faits de mes premiers ayeux,
Si ne veux-je pourtant demeurer ocieux:
Ains comme je pourray, je veux laisser memoire
Que j’allay sur Parnasse acquerir de la gloire,
Afin que mon renom des siecles non veincu,
Rechante à mes neveux qu’autrefois j’ay vescu
Caressé d’Apollon et des Muses aimées,
Que j’ay plus que ma vie en mon âge estimées.
Pour elles à trente ans j’avois le chef grison,
Maigre, palle, desfait, enclos en la prison
D’une melancolique et rheumatique estude,
Renfrongné, mal-courtois, sombre, pensif, et rude,
A fin qu’en me tuant je peusse recevoir
Quelque peu de renom pour un peu de sçavoir.
Je fus souventes fois retansé de mon pere
Voyant que j’aimois trop les deux filles d’Homere,
Et les enfans de ceux qui doctement ont sceu
Enfanter en papier ce qu’ils avoient conceu:
Et me disoit ainsi: Pauvre sot, tu t’amuses
A courtizer en vain Apollon et les Muses:
Que te sçauroit donner ce beau chantre Apollon,
Qu’une lyre, un archet, une corde, un fredon,
Qui se respand au vent ainsi qu’une fumée,
Ou comme poudre en l’air vainement consumée?
Que te sçauroient donner les Muses qui n’ont rien?
Sinon au-tour du chef je ne sçay quel lien
De myrte, de lierre, ou d’une amorce vaine
T’allecher tout un jour au bord d’une fontaine,
Ou dedans un vieil antre, à fin d’y reposer
Ton cerveau mal-rassis, et béant composer
Des vers qui te feront, comme pleins de manie,
Appeller un bon fol en toute compagnie?
Laisse ce froid mestier, qui jamais en avant
N’a poussé l’artizan, tant fust-il bien sçavant.
Mais avec sa fureur qu’il appelle divine,
Meurt tousjours accueilly d’une palle famine:
Homere que tu tiens si souvent en tes mains,
Qu’en ton cerveau mal-sain comme un Dieu tu te peins,
N’eut jamais un liard: sa Troyenne vielle,
Et sa Muse qu’on dit qui eut la voix si belle,
Ne le sceurent nourrir, et falloit que sa fain
D’huis en huis mendiast le miserable pain.
Laisse-moy pauvre sot, ceste science folle:
Hante-moy les Palais, caresse-moy Bartolle,
Et d’une voix dorée au milieu d’un parquet
Aux despens d’un pauvre homme exerce ton caquet,
Et fumeux et sueux d’une bouche tonnante
Devant un President mets-moy ta langue en vente:
On peut par ce moyen aux richesses monter,
Et se faire du peuple en tous lieux bonneter.
Ou bien embrasse-moy l’argenteuse science
Dont le sage Hippocras eut tant d’experience,
Grand honneur de son isle: encor que son mestier
Soit venu d’Apollon, il s’est fait heritier
Des biens et des honneurs, et à la Poësie
Sa soeur n’a rien laissé qu’une lyre moisie.
Ne sois donq paresseux d’apprendre ce que peut
La Nature en nos corps, tout cela qu’elle veut,
Tout cela qu’elle fuit: par si gentille adresse
En secourant autruy on gaigne la richesse.
Ou bien si le desir genereux et hardy
En t’eschauffant le sang, ne rend acouardy
Ton coeur à mespriser les perils de la terre,
Pren les armes au poing, et va suivre la guerre,
Et d’une belle playe en l’estomac ouvert
Meurs dessus un rempart de poudre tout couvert:
Par si noble moyen souvent on devient riche,
Car envers les soldats un bon Prince n’est chiche.
Ainsi en me tansant mon pere me disoit,
Ou fust quand le Soleil hors de l’eau conduisoit
Ses coursiers gallopans par la penible trette,
Ou fust quand vers le soir il plongeoit sa charrette,
Fust la nuict, quand la Lune avec ses noirs chevaux
Creuse et pleine reprend l’erre de ses travaux.
»Ô qu’il est mal-aisé de forcer la nature!
»Tousjours quelque Genie, ou l’influence dure
»D’un Astre nous invite à suivre maugré tous
»Le destin qu’en naissant il versa desur nous.
Pour menace ou priere, ou courtoise requeste
Que mon pere me fist, il ne sceut de ma teste
Oster la Poesie, et plus il me tansoit,
Plus à faire des vers la fureur me poussoit.
Je n’avois pas douze ans qu’au profond des vallées,
Dans les hautes forests des hommes recullées,
Dans les antres secrets de frayeur tout-couverts,
Sans avoir soin de rien je composois des vers:
Echo me respondoit, et les simples Dryades,
Faunes, Satyres, Pans, Napées, Oreades,
Aigipans qui portoient des cornes sur le front,
Et qui ballant sautoient comme les chévres font,
Et le gentil troupeau des fantastiques Fées
Autour de moy dansoient à cottes degrafées.
Je fu premierement curieux du Latin:
Mais voyant par effect que mon cruel destin
Ne m’avoit dextrement pour le Latin fait naistre,
Je me fey tout François, aimant certes mieux estre
En ma langue ou second, ou le tiers, ou premier,
Que d’estre sans honneur à Rome le dernier.
Donc suivant ma nature aux Muses inclinée,
Sans contraindre ou forcer ma propre destinée,
J’enrichy nostre France, et pris en gré d’avoir
En servant mon pays, plus d’honneur que d’avoir.
Toy, L’Escot, dont le nom jusques aux Astres vole,
As pareil naturel: car estant à l’escole,
On ne peut le destin de ton esprit forcer
Que tousjours avec l’encre on ne te vist tracer
Quelque belle peinture, et ja fait Geomettre,
Angles, lignes et poincts sur une carte mettre:
Puis estant parvenu au terme de vingt ans,
Tes esprits courageux ne furent pas contans
Sans doctement conjoindre avecques la Peinture
L’art de Mathematique et de l’Architecture,
Où tu es tellement avec honneur monté
Que le siecle ancien est par toy surmonté.
Car bien que tu sois noble et de moeurs et de race,
Bien que dés le berceau l’abondance te face
Sans en chercher ailleurs, riche en bien temporel,
Si as-tu franchement suivi ton naturel:
Et tes premiers Regens n’ont jamais peu distraire
Ton coeur de ton instinct pour suivre le contraire.
On a beau d’une perche appuyer les grans bras
D’un arbre qui se plie, il tend tousjours en bas:
La nature ne veut en rien estre forcée,
Mais suivre le destin duquel elle est poussée.
Jadis le Roy François des Lettres amateur,
De ton divin esprit premier admirateur,
T’aima par dessus tous: ce ne fut en son âge
Peu d’honneur d’estre aimé d’un si grand personnage,
Qui soudain cognoissoit le vice et la vertu,
Quelque desguisement dont l’homme fust vestu.
Henry qui apres luy tint le sceptre de France,
Ayant de ta valeur parfaite cognoissance
Honora ton sçavoir, si bien que ce grand Roy
Ne vouloit escouter un autre homme que toy,
Soit disnant et soupant, et te donna la charge
De son Louvre enrichi d’edifice plus large,
Ouvrage somptueux, à fin d’estre montré
Un Roy tres-magnifique en t’ayant rencontré.
Il me souvient un jour que ce Prince à la table
Parlant de ta vertu comme chose admirable,
Disoit que tu avois de toy-mesmes appris,
Et que sur tous aussi tu emportois le pris,
Comme a fait mon Ronsard, qui à la Poësie
Maugré tous ses parens a mis sa fantaisie.
Et pour cela tu fis engraver sur le haut,
Du Louvre, une Déesse, à qui jamais ne faut
Le vent à joue enflée au creux d’une trompete,
Et la monstras au Roy, disant qu’elle estoit faite
Expres pour figurer la force de mes vers,
Qui comme vent portoyent son nom par l’Univers.
Or ce bon Prince est mort, et pour faire cognoistre
Que nous avons servi tous deux un si grand maistre,
Je te donne ces vers pour eternelle foy,
Que la seule vertu m’accompagna de toy.

STANCES

J’ay varié ma vie en devidant la trame
Que Clothon me filoit entre malade et sain,
Maintenant la santé se logeoit en mon sein,
Tantost la maladie, extreme fleau de l’ame.

La goutte ja vieillard me bourrela les veines,
Les muscles et les nerfs, execrable douleur,
Montrant en cent façons par cent diverses peines
Que l’homme n’est sinon le subject de malheur.

L’un meurt en son printemps, l’autre attend la vieillesse,
Le trespas est tout un, les accidens divers:
Le vray tresor de l’homme est la verte jeunesse,
Le reste de nos ans ne sont que des hivers.

Pour long temps conserver telle richesse entiere
Ne force ta nature, ains ensuy la raison,
Fuy l’amour et le vin, des vices la matiere,
Grand loyer t’en demeure en la vieille saison.

La jeunesse des Dieux aux hommes n’est donnee
Pour gouspiller sa fleur: ainsi qu’on void fanir
La rose par le chauld, ainsi mal gouvernee
La jeunesse s’enfuit sans jamais revenir.

***

Il faut laisser maisons et vergers et Jardins,
Vaisselles et vaisseaux que l’artisan burine,
Et chanter son obseque en la façon du Cygne,
Qui chante son trespas sur les bors Maeandrins.

C’est fait j’ay devidé le cours de mes destins,
J’ay vescu j’ay rendu mon nom assez insigne,
Ma plume vole au ciel pour estre quelque signe
Loin des appas mondains qui trompent les plus fins.

Heureux qui ne fut onc, plus heureux qui retourne
En rien comme il estoit, plus heureux qui sejourne
D’homme fait nouvel ange aupres de Jesuchrist,

Laissant pourrir ça bas sa despouille de boue,
Dont le sort, la fortune, et le destin se joue,
Franc des liens du corps pour n’estre qu’un esprit.

Contre les bucherons de la forest de Gastine. Elégie

Quiconque aura premier la main embesongnée
A te couper, forest, d'une dure congnée,
Qu'il puisse s'enferrer de son propre baston,
Et sente en l'estomac la faim d'Erisichton,
Qui coupa de Cerés le Chesne venerable
Et qui gourmand de tout, de tout insatiable,
Les bœufs et les moutons de sa mère esgorgea,
Puis pressé de la faim, soy-mesme se mangea :
Ainsi puisse engloutir ses rentes et sa terre,
Et se devore après par les dents de la guerre.

Qu'il puisse pour vanger le sang de nos forests,
Tousjours nouveaux emprunts sur nouveaux interests
Devoir à l'usurier, et qu'en fin il consomme
Tout son bien à payer la principale somme.

Que tousjours sans repos ne face en son cerveau
Que tramer pour-neant quelque dessein nouveau,
Porté d'impatience et de fureur diverse,
Et de mauvais conseil qui les hommes renverse.

ОБЕТ

Там, где кастальские струятся воды,
И там, на склоне геликонских круч,
Где под копытом конским хлынул ключ,
Водил я, Сестры, с вами хороводы.

То были дни ученья и свободы,
И стих лился, раскован и певуч,
Поэзии тогда блеснул мне луч,
Святилищ ваших озаряя своды.

Так пусть не медь, не бронза, не гранит,
А этот купол вечный сохранит
Слова ненарушимого обета:

«Любовь одну я чтил, как госпожу,
И на алтарь священный возложу
Бессмертные стихи и сердце это!»

***

Постылы мне дома и грохот городской,
В пустынные места я ухожу все чаще,
Мне дорог дикий лес, приветливо молчащий,
И я бегу, едва замечу след людской.

Во всех моих лесах пичуги нет такой,
Нет вепря хищного во всей угрюмой чаще,
Бездушной нет скалы, протоки нет журчащей,
Не тронутых моей убийственной тоской.

Приходит мысль одна, за ней тотчас другая,
Слезами горькими мне душу обжигая,
А стоит на людей случайно набрести,

Любой прохожий прочь бросается, не веря,
Что человека он увидел на пути,
А не свирепого взъерошенного зверя.

***

Будь я Юпитером, была бы ты Юноной,
Вздымайся над дворцом моим соленый вал,
Мария, Тефией тебя бы я назвал
И океанскою украсил бы короной.

Будь я царем, а ты царицею законной,
На быстрых скакунах, пьянея от похвал,
Ты проносилась бы, и ветер бы взвивал
Златые волосы перед толпой склоненной.

Но я не бог, не царь, и жребий мой иной:
Я создан, чтоб служить, служить тебе одной,
Любой твой приговор сочту я справедливым.

Ты жизнь моя и смерть, печаль и боль моя,
Ты только полюби – Нептуном стану я,
Юпитером, царем, богатым и счастливым.

***

Возненавидишь ты меня, моя Аглая,
Или полюбишь вдруг, – не все ли мне равно?
Как в кости, сердцем я играю и давно
Последней ставки жду, пощады не желая.

Страдает ли душа, как на костре, пылая,
Закоченеть ли ей под снегом суждено,
В пророчествах любви читаю я одно:
Безвременный закат мне ночь готовит злая.

Под знаменем Любви я вечный паладин,
Так горько не страдал, должно быть, ни один
Великомученик – привычно, как в доспехи,

Я в беды облачусь и вызову на бой
Свою обидчицу, уверенный в успехе:
Ты дважды не убьешь убитого тобой.

***

Вздыхатель вечный твой, я третий год в плену
У этих милых глаз, но в сердце нет печали,
Лишь крылья старости порою докучали,
По волосам моим рассыпав седину.

И если я бледнеть и тосковать начну,
Ты вспомни, как легко, как ласково вначале
Любую боль мою глаза твои смягчали:
Тифон за кроткий нрав боготворил жену.

И если ты одна в моей повинна боли,
Найди в душе своей хоть чуточку тепла,
Что свойственно сердцам людским: я поневоле

Давно такой, каким меня ты создала, –
Ты кровь моя и плоть, и жизнь, не оттого ли
Душа моя тебя в подруги избрала!

***

Когда с прелестною кузиною вдвоем,
Как солнце и луна, сидели вы в гостиной,
Я был заворожен волшебною картиной:
Казалось, два цветка склонились над ручьем.

Анжуйских девушек легко мы узнаем:
Их добродетелью прославлен край старинный:
Как вспышкой молнии, сражен я был кузиной,
А ты задумалась, мечтая о своем.

Ты безразличием мне душу истерзала,
Как ни молился я – ты глаз не подняла
И, полусонная, ни слова не сказала,

Все брови хмурила, сама себе мила,
И испугался я, что дерзким ты сочла
Приветствие мое, и выбежал из зала.

***

Жестокая, меня ты растоптать вольна,
Сразить, испепелить, смеяться надо мною,
Дозволь мне только жить надеждою одною,
Надеждой, что во все сияла времена.

Она спасенья тех, чья жизнь обречена,
Земля для моряка, снесенного волною,
Для узника – звезда над каменной стеною:
На небесах для нас Надежда рождена.

И виду не подашь, как ты ко мне жестока,
Но жалом ледяным искусного упрека
Надежду гонишь прочь и день сменяешь тьмой.

Жестокая, скажи, что может значить это?
Превозносить любовь и не любить самой –
О солнце говорить, страшась дневного света!

***

Я нитку алую вокруг твоей руки
Сегодня обвязал с покорною мольбою,
Но, видно, колдовство не властно над тобою:
Сердцами были мы, как прежде, далеки.

Сударыня, я сам рассудку вопреки
Опутан темною всевластной ворожбою,
Я пленник, я слуга, насмешливой судьбою
Коварно пойманный в любовные силки.

Вконец отчаявшись, пойду я к чародею
И демоническим напитком овладею,
Чтоб жар в груди твоей вовеки не утих.

Увы, я слишком стар для пылкого веселья,
Богатство, красота, а не волшебный стих –
Вот подлинной любви магические зелья.

***

Как в зеркале, в глазах твоих отражены
И небо, и ручьи, и грот любви счастливый,
В чьем сумраке Амур, насмешник шаловливый,
Закаливал стрелу для ласковой войны.

О рыцари, меня отвлечь вы не вольны
От глаз, где чистые рождаются приливы,
Какую бранную добычу предпочли вы
Блаженству черпать жизнь из этой глубины?

Твоя улыбка мне – награда дорогая:
По капле в грудь мою вольется, обжигая,
Бальзам твоих очей и горячей огня

Сияньем ангельским воспламенит мне душу,
Но мыслью о себе я счастья не нарушу,
Тщеславный этот мир исчезнет для меня.

***

Куда от глаз твоих укрыться, посоветуй!
От факелов иных я сердца не зажгу:
Красавицы во мне не видели слугу,
Полжизни прожил я, любовью не задетый.

Поволочусь за той, любезничаю с этой,
У самых ветреных прелестниц не в долгу,
Я думал, от сетей себя уберегу,
Но если уж попал, то на судьбу не сетуй.

Проигран бой, разбит последний мой отряд,
Но ради глаз твоих и десять лет подряд
Готов я осаждать несломленную Трою.

Пойми, Эрот ревнив к чужому торжеству,
Добычу кроткую и лев щадит порою;
Сжигает молния скалу, а не траву.

***

С каким презрением вы мне сказали «нет»,
С каким изяществом вы обрекли на муку
Остаток дней моих – как пережить разлуку
С монархиней, когда ей служишь столько лет!

Порою сердце мне томит любовный бред,
В отчаянье хочу поцеловать вам руку,
Но вы, притворную выказывая скуку,
Твердите: «Ах, какой несносный сердцеед».

Увы, как часто мы, влюбленные, зависим
От ласковых угроз, от этих колких писем,
Что столько говорят о вас и обо мне.

Притворство вовсе бы меня не обижало,
Когда бы каждый слог в невинной болтовне
Мне не вонзался в грудь смертельнее кинжала.

***

В тот вечер плавные тебя манили звуки
И в танцевальный зал ты весело сошла,
От блеска глаз твоих зажглась ночная мгла,
Всё ожило, едва соединились руки.

Всё вьется, кружится, летит, не зная скуки,
И танцу комната становится мала,
То переменчивый, то ровный, как стрела,
Меандра древнего он повторял излуки.

Обворожительный и каждый раз другой:
То треугольником, то лентой, то дугой,
То клином журавлей в просторе поднебесном

Выстраивался он, – о нет, сомненья прочь!
Я видел: над землей парила ты в ту ночь,
Танцуя, божеством ты стала бестелесным.

***

Так мало жизни в нас, любезный мой Белло,
Мы служим зависти, а это ли не зло?
Мы служим милостям, с рожденья до кончины
Наш разум суетный терзая без причины.
Найдется ли еще на свете существо,
Что ищет гибели для рода своего?
Один лишь человек при случае удобном
Охотно нанесет удар себе подобным.
Взгляни на грузного, усердного вола,
Его на пользу нам Природа создала.
На нем из года в год мы бороним и пашем,
О пропитании заботится он нашем.
Лишенный разума, приученный к ярму,
Он не желает зла собрату своему
И поздно вечером, под теплой крышей хлева,
Лежит, не ведая ни ярости, ни гнева,
И мирно спит, забыв и плуг, и борозду,
Пока заря его не призовет к труду.
Один лишь человек счастливым быть не может:
Нас вечно что-нибудь снедает, мучит, гложет,
И если кто чихнул, мы в гневе, мы кипим,
Полночи иногда от страха мы не спим,
Услышав под окном крикливого буяна.
Какой-то злобный червь нас точит постоянно.
Перед вельможами лакействуем, дрожим,
Нам мало бед своих – мы тянемся к чужим:
К злопамятству и лжи, порокам вездесущим,
Но человеческой природе не присущим,
Тщеславье губит нас, притворство, скупость, лесть
И волчий аппетит всё съесть да приобресть:
Скажи, до коих пор присваивать мы будем
Грехи и слабости, несвойственные людям!

***

Прелат, скажите почему,
Когда мне встретится придворный
И с вежливостью непритворной
Я шляпу перед ним сниму,

Раскланяюсь, не лебезя,
Учтивую бросаю фразу,
Он дружбу предлагает сразу:
«Ронсар, вас не любить нельзя!»

Не повернется он спиной,
Столкнись в покое мы дворцовом,
Он с лицемерьем образцовым
Кричит: «Располагайте мной!»

Но если, бедами тесним,
К нему за помощью приду я,
Он дверь захлопнет, негодуя,
Как будто незнаком я с ним.

А если буду о себе
Напоминать неутомимо,
Не посмотрев, пройдет он мимо
И будет глух к моей мольбе.

И пусть поэтом я слыву,
К моим он равнодушен лаврам,
Как будто я родился мавром
И где-то в Африке живу!

Но не таков мой кардинал,
Он своего достоин сана,
В груди моей звучит осанна:
Людей щедрее я не знал.

Себя так сильно не люблю,
Как Вас любил все эти годы,
Не приведут меня невзгоды
К сановнику и королю.

Вы мне поможете один,
Подать мне руку снизошли Вы,
Но как наставник справедливый,
А не как строгий господин.

Меня от бедности храня,
Вы не сулите горы злата:
Не осквернит уста прелата
Напыщенная болтовня.

За неподдельность Вас ценю,
А лицемерные вельможи
Напрасно лезут вон из кожи
В служенье суетному дню!

ЖОАШЕНУ ДЮ БЕЛЛЕ

В огромном этом мире, где от века
Мы жить обречены,
Природой рождены
Два племени – Богов и Человека.

У матери одной, с богами рядом,
Росли мы искони
И небеса одни
Пронизывали дерзновенным взглядом.

Нам разум гордый даровал величье,
Бессмертное подчас;
С богами есть у нас
Всего одно, но веское различье.

Не быть тебе, мой друг, счастливым вечно
И вечно молодым, –
Мы таем, словно дым,
А жизнь богов светла и бесконечна.

***

Пахарь, знай свои поля
И не бойся короля!
Пусть монарх сидит на троне,
Скоро в мир потусторонний
Он отправится, поверь,
Всем открыта эта дверь.
Всех накроет крышка гроба:
Венценосная особа
Сядет в лодку Старика
Рядом с тенью мясника.
Тот, кто жаждет славы ратной,
В путь не пустится возвратный
С окровавленных полей.
Честный труженик, смелей!
Что для мертвых луки, копья?
Что тебе судьба холопья?
Под плитою гробовой
Ты забудешь лемех свой.
Радамант, судья суровый,
Не смутится, седобровый,
Перед блеском пышных лат
Вместо нищенских заплат.
Для Плутона не обуза
Ни клинок, ни аркебуза,
Ни роскошный мавзолей
Опочивших королей!

***

Мы нынче славный пир устроим,
Застольем душу веселя,
А грусть нагрянет – не откроем!
Обманем скуку, Николя!

Прогоним прочь соблазн бесовский,
Тщеславье, алчность всех мастей,
На мир посмотрим философски,
Избавим душу от страстей.

Довольствуйся своим уделом,
Иных не требуя даров,
Поверь, здоров ты будешь телом,
Когда душою ты здоров.

Души возвышенные блага –
Вот пища сердцу твоему:
Когда в печи пропала тяга,
Мы задыхаемся в дыму.

Спасительные блага эти
Искать нам вечно суждено,
И больше ничего на свете
Тебя заботить не должно.

Скребницей дерзостных фантазий
Отчистил мир я от стыда,
Дабы, забыв о дольней грязи,
Служить Поэзии всегда.

Вот о каком мечтал я благе,
Вот чем отныне я живу:
Все, что доверено бумаге,
Своей империей зову.

Но, если не подводит память,
Твое занятье не глупей,
Кто может нас переупрямить?
Ты пьешь, так наслаждайся – пей!

От кубка первого, второго
Беды не будет никакой,
И без того к нам жизнь сурова,
И слишком краток век людской.

Твоя водянка тоже благо,
Что рядом с ней мои стихи!
Вода – живительная влага,
Древнейшая из всех стихий.

Нет в мире ничего полезней:
Водой священной ты раздут!
Одно печалит, что болезни
К бессильной старости ведут,

Расшатывают бедный разум,
Богами данный нам взаймы,
Все тело поражая разом,
А смерть придет, жалеем мы,

Что фарс прескверно разыграли
И, оседая на диван,
Вдруг слышим: «В пекло не пора ли?» –
«Ну, что вы, сударь Бонвиван!»

ЭЛЕГИЯ Ж. ЮРО, ГОСПОДИНУ ДЕ ЛЯ ПИТАРДЬЕРУ

Веселые, мой друг, настали времена,
Хмельные от любви, шальные от вина,
Спешит помолодеть земля, так отчего же
И нам, подобно ей, не сделаться моложе!
Взгляни на голубей, на ласточек взгляни:
Топорщат перышки, целуются они,
Садятся парами на ветки и на крышу,
Весь день завидное я воркованье слышу.
Взгляни на древний дуб, на юную лозу,
Что тянется к ветвям могучим, а внизу,
Скользя среди травы, младенчески зеленой,
По мшистому стволу змеится плющ влюбленный,
Целуя теплую шершавую кору.
Или не слышишь ты, как плачет ввечеру
Эгейский соловей, певец печали вечной,
Как жалуется он на грех бесчеловечный
Терея и всю ночь над зеленью кустов
Погибель Итила оплакивать готов.
Он свищет, щелкает, гремит, рыдает, стонет,
То песню оборвет, то в новых трелях тонет,
Никем не выучен искуснейшей игре,
Тоскует о своей загубленной сестре.
Или не видишь ты, как травы луговые
Меняют свой наряд, пестрят, горят впервые
За этот год, а там наяды у воды
Сбирают урожай фиалок, и сады
Уже гудят от пчел, и легким хороводом
Кружатся бабочки под тихим небосводом,
И крылья тонкие проворных мотыльков
Срывают аромат весенних лепестков…
Нам в эти месяцы, когда прошли невзгоды,
Грешно не обмануть завистливые годы.
До дряхлой старости осталось полшага,
Ты слышишь, Смерть бредет, проклятая брюзга,
И надо ей назло продлить наш праздник шумный,
Пока цветущий май, повеса неразумный,
Нам душу веселит, и от его речей
В усталом сердце кровь вскипает горячей.
А стукнет шестьдесят, тогда иное дело,
Но чтоб уныние тобой не овладело,
Займись пасьянсами, поигрывай в триктрак,
Нас годы приведут в страну, где вечный мрак,
В ненасытимую загробную пещеру,
Или солгал Катулл? – я принял все на веру.
Я знаю, ты к себе взыскателен и строг,
Какой однажды мне ты преподал урок!
Твой благородный лоб не бороздят морщины,
И в целом мире нет галантнее мужчины:
При виде барышень и грациозных дам
Спешишь ты выказать презрение к годам.
Ты Аполлону друг, он кровь твою торопит,
И кубок Бахуса еще тобой не допит,
И в этом схожи мы: я прочь гоню хандру
И лицемерия бесчестную игру,
Покорность Бахусу храню и Цитерее,
Но Фебовой стрелы не видывал острее,
И если оступлюсь, не я тому виной:
Ведь так заведено Природой, а не мной.

***

В полубеспамятстве, дышать и то не в силах,
Я жаждал смерти, – кровь остановилась в жилах,
Вконец измученный любовною борьбой,
В изнеможении лежал я пред тобой.
Язык мой высохший, как будто слипся с нёбом,
«Прощай, – подумал я, – мы встретимся за гробом».
В ушах – зловещий звон, перед глазами – мгла,
Без сил на грудь твою рука моя легла,
Казалось, в проклятом исчезну я Эребе,
В краю, где царствовать Плутону выпал жребий,
Куда не попадет вовеки свет дневной,
И вот уже ладья Харона предо мной.
Я умирал, но ты к губам моим припала,
Блаженной смерти ты меня не уступала,
Был долог поцелуй, лишь смех дразнящий твой
На миг прервал его, и я, полуживой,
Воспрянул, ощутив живительные токи,
И змейкою вился твой язычок жестокий,
Вливая в грудь мою сжигающий бальзам:
Он солнце щедрое вернул моим глазам,
И лодке Старика, что перевозит души,
Придется без меня уплыть к счастливой суше,
Оставленной для тех, кто подлинно влюблен,
Так поцелуем был навек я исцелен.
И все ж, любимая, в тот час, когда насквозь я
Пронизан сумраком, когда пылает Пёсья
Звезда, молю тебя, подобною ценой
Не утоляй мой пыл и мой пафосский зной.
О перемирии взываю я в надежде
От смерти уберечь обоих нас, но прежде,
Не философствуя, сказать тебе позволь:
От наслаждения неотделима боль.

ПОСЛАНИЕ П. ЛЕСКО, СЕНЬОРУ ДЕ КЛАНИ

Знаменам воинским, увы, я не служу
И гордой головы в сраженье не сложу,
Но к славе прадедов геройских не ревную,
Нет, память о себе оставлю я иную:
Пусть правнуки мои и через сотни лет
Прочтут, как на Парнас поднялся я – поэт!
Как добывал свой хлеб, любимец Аполлона:
Чтоб музы на меня смотрели благосклонно,
В неполных тридцать лет я был совсем седой,
С лицом болезненным, нескладный и худой,
Годами запертый в безрадостной темнице, –
Над книгами корпел – до боли в пояснице
И, истязая плоть, убив ее почти,
Мечтал познаньями признанье обрести.
Отец корил меня за то, что я не в меру
Питаю нежное пристрастие к Гомеру
И к чарам двух его прекрасных дочерей,
К потомкам каждого, кто, становясь мудрей,
Всю душу поверял чернилам и бумаге.
Он говорил: «Глупец, подумал бы о благе
Земном! Что даст тебе бездумный кифаред?
Смычок, струну, напев? – от них один лишь вред.
Как прах, развеются прельстительные трели,
Как дым, рассеются – мелькнули и сгорели.
Чего ты ждешь, мой сын, от нищих аонид?
Или венок тебя убогий соблазнит
Из мирта и плюща, а, может, лавром пышным
Чело ты обовьешь и шепотом чуть слышным
У тихого ручья, в пещерной полутьме,
Как будто сызмальства ты поврежден в уме,
Начнешь слагать стихи и прослывешь, бесспорно,
Отпетым дураком. Зачем же так упорно
За недостойное цепляться ремесло?
Оно к хорошему пока не привело
Из смертных никого: ученость всю растратив,
Не мало ли твоих возвышенных собратьев
Погибло с голоду? Не лучший ли пример
Твой упоительный, божественный Гомер,
Которого до дыр ты зачитаешь скоро?
Для вашей Музы нет ужаснее укора,
Чем этот немощный старик, – из дома в дом,
Гонимый нищетой, отчаяньем, стыдом,
Бродил он со своей троянской дребезжалкой.
Зачем искать судьбы погибельной и жалкой? –
Судейство возлюби, законников толпу
Пополни, призови к ответу гольтепу,
Витийствуй, защищай и честного, и вора
И нужного тебе добейся приговора.
Поклоны принимай, не думай ни о чем:
И года не пройдет, как станешь богачом.
Еще доходнее Наука Врачеванья.
На острове своем и почести, и званья
Стяжал себе ее радетель Гиппократ,
А вот Поэзии твоей никто не рад!
Как отчим, Аполлон ее тиранил с детства
И лиру ржавую оставил ей в наследство.
Умей же распознать любую хворь и сыпь,
Леченье пропиши и снадобий подсыпь,
По зову первому явись к одру больного –
Не дай тебе Господь уйти без отступного.
Или, быть может, кровь отважную твою
Желанье горячит прославиться в бою?
Тогда к оружью, брат! На стены крепостные
Ты двинешься, презрев опасности земные,
Тебе в живот ядром чугунным попадут,
В дыму и пламени ты обагришь редут.
Легко разбогатеть, шагая через трупы:
К наемникам своим владыки редко скупы…»
Так укорял меня отец, а над рекой
Державный Гелиос могучею рукой
С востока выводил коней своих горячих
Или на западной гряде спешил распрячь их.
И то ущербная, то полная луна
Для битвы черного седлала скакуна, –
Блажен, кто выбрал цель, природе не переча:
С незримым демоном негаданная встреча
Или всевластных звезд мучительный укор
Нам не дадут пойти Судьбе наперекор.
Какую мне отец ни предлагал науку,
С Поэзией не мог я вынести разлуку.
Чем более он ей приписывал грехов,
Тем более я был охотник до стихов.
Двенадцать было мне, когда в полях привольных,
Дубравах дремлющих и рощах тонкоствольных,
В пещерах, где ручьи о чем-то шепчут мхам,
Младенческий досуг я отдавал стихам;
Мне эхо вторило, и рядом с древним Паном,
Округу веселя цевницей и тимпаном,
Сатир или Силен главой косматой тряс,
С нагими нимфами вступая в буйный пляс;
Игривый вился плющ вокруг рогов козлиных,
И отзвук празднества не умолкал в долинах.
Вначале звучная влекла меня латынь,
Но превзойти певцов классических святынь
И не мечталось мне, и я поклялся Музам,
Что и в Поэзии останусь я французом,
Что третьим, и вторым, и первым наконец
Я стану, – певческий манил меня венец,
В родном краю хотел свое прославить имя,
Хотел быть первым здесь, а не последним в Риме.
С тех пор как перестал перечить я Судьбе,
Я славу Франции умножил, а себе
Оставил только честь служения отчизне.
Леско, одним путем мы шли по этой жизни!
Еще учеником за партой ты сидел,
Никто не волен был твой изменить удел.
К художничеству страсть одна тебя манила,
И дерзко ты перо обмакивал в чернила
И чудеса творил: совсем еще дитя,
Ты геометром был, уверенно чертя
Фигуры, и углы, и линии на плане.
А в двадцать ты уже не знал иных желаний,
Чем строить и ваять, – громаден гений твой:
Ты зодчество связал с наукой цифровой!
Седой античности легко затмил ты славу
И лавры первенства завоевал по праву.
Я знаю, ты богат, Леско, и родовит,
И пышный блеск дворцов тебя не удивит,
Но в роскоши, тебе знакомой с колыбели,
Влеченья творческой души не ослабели.
Бесплоден был слепых наставников упрек:
Ты дарованием своим не пренебрег.
Что пользы подпирать шестами ветви клена? –
Все ниже тяжкая клониться будет крона.
Природа не простит насилья над собой,
Нелепо спорить нам с владычицей Судьбой.
Еще король Франциск, словесности ревнитель
И тонкой красоты возвышенный ценитель,
Благоволил к тебе, а в наш надменный век
Большая честь, когда подобный человек,
Провидящий добро и зло в любом обличье,
К нам милосерд в своем монаршеском величье.
И Генрих царственный, что вслед за ним владел
Французским скипетром, немало важных дел
Успешно разрешил по твоему совету:
Беседы мудрые предпочитая свету,
Он не скрывал к тебе любви и доброты,
И в благодарность Лувр ему отстроил ты:
«Дворец, – ты говорил, – потомкам мы подарим
Во славу наших встреч с блестящим государем».
Я помню, как монарх однажды за столом
Поведал нам, что столь достойным ремеслом
«Наш друг (так он сказал), художник, скульптор, зодчий,
Не в школе овладел и не по воле отчей
И в этом близок он Ронсару моему,
Что стихотворцем стал наперекор всему».
И потому велел ты высечь на фронтоне
Богиню юную в струящемся хитоне,
В трубу трубит она, не раздувая щек,
И ты воскликнул: «Сир, грядет на твой порог
Поэзия сама – Ронсара стих нетленный
Так славу Франции разносит по вселенной!»
Нет больше Генриха и времена не те,
Но в память о его державной доброте
Прими послание мое – оно свидетель,
Что нас высокая роднила Добродетель.

СТАНСЫ

Я жизнь свою провел, распутывая нить,
Связавшую в одно здоровье и недуги:
Здоровье нынче к нам заглянет на досуге,
А завтра ни за что его не заманить.

К подагре я почти привык за долгий век:
Все жилы вытянув, она дробит мне кости,
Пытаясь доказать в своей неправой злости,
Что лишь страдания достоин человек.

Тот – молод, этот – стар, конец для всех един,
Но, бог мой, сколько он рождает опасений!
Нам юность дорога, как свежий цвет весенний,
И веет холодом от старческих седин.

Цветенье юности подольше сохрани:
Соблазны и вино у мудрых не в почете,
Напрасно не терзай ни разума, ни плоти,
И к старости тебя вознаградят они.

Что смертный человек? – тускнеющая тень,
Не вечны мы, пойми ты истину простую,
И если молодость растрачена впустую,
Увянет жизнь твоя, как роза в жаркий день.

***

Пора оставить всё: дома, поля, сады,
Сосуд, расписанный тобой до середины,
Так некогда напев прощальный, лебединый
Звучал над берегом Меандра, у воды.

Окончен долгий век, завершены труды,
Пером давно свои прославил я седины,
Пусть ввысь оно летит, как знак, для всех единый,
Прочь от людей, что так бессмысленно горды.

Блажен, кто не рожден, но во сто крат блаженней
Кто снова стал ничем в кругу преображений,
Но всех блаженнее возлюбленный Христом:

Оставив тлеть внизу наскучившее тело, –
А прежде им судьба играла как хотела! –
Он новым ангелом парит в раю святом.

Гастинскому лесорубу (отрывок)

Кто первым занесет неправедный топор
Над рощами, что здесь шумели с давних пор,
Пусть собственным клинком живот себе пропорет,
Пусть голод смерть его постыдную ускорит,
Пусть изведется он, как древний лесоруб,
Что, преступив запрет, срубил священный дуб
И был Церерою наказан беспощадно:
Как ненасытный зверь, все поедал он жадно
И сам пожрал себя, – пускай войны дракон
Сожжет и истребит нарушивших закон!
Торжествовал злодей, глумясь над нашим бором, –
Пусть как собака он издохнет под забором!
Пусть всё заложит он – именья и поля
И, разорясь вконец, просрочит векселя.
Пусть в кознях собственных бессильно он погрязнет,
Пусть днем и ночью он свой ум тщеславный дразнит
Безумством пагубных, несбыточных идей,
Он злобою своей лишь отвратит людей…

/www/htdocs/w0103bd5/data/pages/ronsard.txt · Последние изменения: 2013/08/22 14:37 — imwerden